уже  проходили  мимо  него,  совсем  близко,  так близко, что он даже слышал
тяжелое   дыхание   людей.   И  совсем  рядом,  опираясь  на  посох,  прошел
седобородый,  седоволосый  человек  с  вырванными  ноздрями  и сухим, жгущим
блеском  глаз.  Этот блеск зрачков, завалившиеся, словно бы обгоревшие щеки,
крупные  завитки  волос  что-то  напомнили  Рябову,  что-то  давнее,  что-то
дорогое  и  близкое.  Он  даже  задохнулся  и,  сам  не слыша своего голоса,
крикнул:
     - Молчан? Стой, Молчан!
     Седобородый  колодник быстро обернулся, хотел было остановиться, но его
толкнули  в  спину,  и  он зашагал дальше, гремя своими цепями, высоко держа
простоволосую курчавую голову.
     Рябов,  словно  молодой,  рванулся  вслед,  оттолкнул  солдата, схватил
Молчана  за  рукав  ветхого,  в  заплатах азяма. Тот опять оглянулся и очень
радостным, но спокойным голосом сказал:
     - А я было подумал - обознался. Ну, здравствуй, кормщик...
     - Поживее! - с коня закричал офицер. - Проходи-и!
     Колодники  все выходили и выходили на берег, шагали быстро под окрики и
брань  конвоиров,  вытягивались длинной серой лентой. Один солдат хотел было
оттиснуть  Рябова  в  сторону,  но  испугался  его  взгляда  и побежал вдоль
колонны, как бы занятый другим, более важным и спешным делом.
     - Встретились,   значит,  -  говорил  Молчан  на  ходу,  вглядываясь  в
кормщика  пристальным, ласковым и лукавым взором. - Ишь, сколь много времени
миновалось, а мы все живы. Судьба...
     - И  то  судьба!  -  стараясь приноровиться к тяжелому, но ровному шагу
Молчана, повторил кормщик. - Не померли...
     - Я  думал, в те поры и не отжить тебе. Крепко тебя швед обласкал. И по
сей  день  помню:  тронули мы тогда тебя - на телегу класть, а из тебя опять
кровищи,  и-и-и!  Стоим,  раздумываем  -  помрешь  али нет. Федосей покойный
посчитал - семнадцать ран было...
     Рябов шел рядом, глядя в сторону.
     - Да  ты  что от меня воротишься? - спросил Молчан. - Ты что на меня не
глядишь?
     - Того  не гляжу, - словно собравшись с силами, ответил Рябов, - того я
на  тебя не гляжу, что вот и поныне я жив-здоров, а ты закован, и клеймен, и
ноздри  у тебя рваные, и персты рублены. А ведь за людей, за меня, за правду
нашу  ты  да Федосей Кузнец смертное мучение приняли, когда челобитную везли
царю...
     Молчан усмехнулся, вздохнул, покачал головой.
     - Нет,  друг любезный, - сказал он ласково, - нет, Иван Савватеевич, не
за  то секли меня кнутом нещадно, не за тебя рвали ноздри и персты рубили: в
те  поры  ушел  я, ох, ловко ушел, за твое золото ушел и долго, мил человек,
по белому свету гулял. Ну, гуля-ал!
     Глаза его опять блеснули сухим огнем:
     - Славно  гулял,  многие  меня,  небось,  и  по  сей день добрым словом
поминают!  Побывал  в дальних краях, и на Волге-матушке, и на Дону на тихом.
Много  нашего  брата  там  -  и солдаты беглые, и казаки, и работные люди, и
холопи вольные, и голытьба...
     Быстро, шепотом спросил:
     - Про бахмутского атамана Булавина слыхивал ли?
     И, не дожидаясь ответа, сказал:
     - Его-то  самого  нынче  и  в  живых  нету. Атаманом Всевеликого Войска
Донского  ходил.  Ну,  мужик! С ним и был я все время, поднимал голытьбу. Да
продали  нас...  И  тогда  я еще ушел, спасся. Столь повидал - иному бы и на
три жизни хватило...
     Он задумался, потом с тихой яростью в голосе спросил:
     - Думаешь,  не  уйду? Так тут и останусь? Шесть разов уходил, уйду и на
седьмой.  Оглядеться  только  надобно,  сбежать  без  промашки, иначе голову
отрубят. Нет, я, друг милый, уйду, догуляю свое...
     Драгунский офицер рысью обогнал колодников, крикнул Рябову:
     - Ты тут што? А ну, в сторону!
     Проскакал  дальше,  замахнулся  плетью  на  молодого колодника, который
тяжело волочил цепи, никак не мог поспеть за своим рядом.
     Рябов  быстро  поискал  по  карманам,  нашел  малую толику денег, отдал
Молчану  вместе  с узелком, что собрала Таисья. Тот сразу взялся за лепешку,
тряхнул кудрявой своей головою, попрощался:
     - Ну,  кормщик,  иди,  неровен  час,  огреет  тебя  наш  дьявол плетью.
Видать,  более не повстречаемся. Разные у нас с тобою дороги. А все ж помни:
станет невмоготу - беги на Волгу.
     Жуя  лепешку,  он  на  ходу  оглядел небо, серые невские воды, лес, что
густо чернел сразу же за церквушкой святого Исаакия, произнес с удивлением:
     - Ишь, куда загнали нас: Санкт-Питербурх...
     И,  подобрав  рукою с отрубленными пальцами цепи, но оборачиваясь более
к  Рябову,  быстро  зашагал  со своими колодниками. Офицер, вертясь в седле,
надрывая глотку, закричал:
     - Сворачивай! Передние влево бери, на верфь! Влево-о!
     И  словно  не  было никакого Молчана, словно все почудилось - исчезли и
драгуны  и  колодники,  только издалека все слабее и слабее доносился мерный
звон цепей.
     "К  Сильвестру  Петровичу!  -  думал  Рябов. - Идти, просить? Как-никак
родственник, свой! Или к Апраксину? К самому Петру Алексеевичу?"
     Дома  он  рассказал  Таисье  о  встрече  с  Молчаном.  Она выслушала не
перебивая, утерла слезы, сказала уверенно:
     - Никто не поможет! Да и не надо ему ихнее прощение! Не примет...
     Лоцман  сидел  на  лавке  молча,  сгорбившись,  опустив  голову. Таисья
встала,  принесла  из погреба штоф с холодным, настоенным на смороде хлебным
вином, нарезала копченой рыбы, позвала:
     - Иди, Савватеевич, отдохни!
     И  сама,  своей  тонкой,  по сей день легкой рукой, налила ему большой,
тяжелый стакан водки. Он выпил - она налила еще. И спросила:
     - Полегче?
     - Нет! - ответил он, потирая грудь. - Саднит, Таечка!


     Из  Архангельска  эскадра  с  молодыми навигаторами вышла в путь 7 июня
1720  года.  На  мощных  валах  Новодвинской крепости трижды рявкнули пушки,
салютуя  кораблям,  уходящим  в  дальнее  плавание.  "Гавриил" - флагманский
корабль  эскадры  -  ответил  на  салют  тоже тремя выстрелами. Вице-адмирал
Иевлев,  капитан-лейтенант  Пустовойтов  и  Рябов  с  молодыми  навигаторами
собрались около грот-мачты.
     - Лево два градуса! - велел Рябов сыну, стоящему у штурвала.