командование  капитан-командора  Змаевича  в  его  отряд  скампавей и галер.
Калмыков получил назначение во второй отряд галер.
     У  Змаевича  коротали  время  два  незнакомых  офицера,  угрюмо слушали
рассуждения капитан-командора.
     - Живем  тяжко,  жестоко,  -  говорил  тот.  -  Жестче нельзя. С моря в
Парадиз  возвернешься  -  на отдых, день-другой отмучаешься, нет, думаешь, у
нас-то  легче.  Дышится  вольготнее, все ж морской ветер. В Санкт-Питербурхе
только  железа и звенят. По улицам работный народишко гонят - в кандалах. Да
и  то  сказать  -  ради  Парадизу  с  девяти  дворов на Руси одного человека
вынимают.  Не  шуточка. И должен тот человек прийти со своим плотничьим, али
столярным,  али  иным  каким  ремесленным  снаряжением.  Десятнику же велено
иметь  и  долото,  и  позник,  и скобель, и бурав, и пилу. А оно все, судари
мои,  в  сапожках  ходит,  за  все  поплачивать  надо,  да и хлебца до места
работному человеку купить. Где наберешься?
     Офицер-гость потянулся, сказал со вздохом:
     - О,  господи!  Куриозитеты,  монстры, раритеты сбираем, а тут война, а
тут Парадиз, а тут "слово и дело"! Когда народишку полегше станет?
     За   беседой  поужинали  кашицей,  закусили  сухарем.  Кашица  отдавала
тухлятиной, другой офицер-гость выругался:
     - Ей-ей,  с изначала российского корабельного флота служу, а не упомню,
чтобы  добрую  крупу  на  флоте получали. Все прелая, да горькая, да тухлая.
Стараются,  сил не щадят господа купечество - помогают нам государеву службу
править...
     Проводив  гостей,  Змаевич  замолчал  надолго  -  вглядывался в силуэты
далеких  шведских  кораблей,  прислушивался  к  шведским сигналам. Здесь, на
скампавее,   матросы   укладывались   спать,   два  голоса  выводили  песню,
неподалеку дружно смеялись, слушая сказочника.
     Иван  Иванович  быстро  уснул в каюте под теплым овчинным полушубком, а
Змаевич  поворочался, повздыхал и вновь поднялся по трапу на носовую куршею.
Тут  он  провел  всю  короткую ночь, вслушиваясь и вглядываясь, раздумывая -
быть  штилю,  или  поднимется  ветер.  Но штиль стоял полный. Рано поутру на
скампавею  явился  гонец  с коротким приказанием. Змаевич выслушал поручика,
кивнул  головой, спустился в каюту, натянул новый мундир, туго перепоясался,
взял   в   руку  треуголку,  Иван  Иванович,  проснувшись,  вертел  головой,
спрашивал:
     - Что? Что? Началось?
     На   скампавеях   барабаны  били  дробь,  матросы  садились  на  банки,
поплевывали  на  руки,  примерялись к веслам. Едва выкатившись, солнце сразу
стало  припекать,  вода  лежала гладким, тусклым зеркалом, шведские корабли,
конечно,  не  могли  двинуться  с места. На это и была рассчитана диспозиция
военного совета.
     - Прорвемся  в  Абосские  шхеры  мористее  шведов, - говорил Змаевич, -
понял  ли?  У  нас  галеры,  у  них корабли. Им при таком штиле - одно дело:
куковать да святой Бригитте молиться.
     Рябов  смотрел  в  трубу.  Шведы,  заметив  движение  галерного  флота,
шедшего  вне  досягаемости их пушек, спустили шлюпки, попытались буксировать
свои  суда. Было видно, как натягиваются ниточки-канаты, как гребут шведские
матросы.  Но  тяжелые  корабли  стояли неподвижно, словно сплавленные с ярко
сверкающими, тяжелыми водами залива.
     - Работай,  братцы,  работай!  -  охрипшим  голосом  просил  Змаевич. -
Трудись, други, не жалей! Все ныне в нашем проворстве, в лихости, умелости!
     С  гребцов лил пот, мальчишка-галерный - кок-повар - метался с ведром и
кружкою  -  поил  людей  из  своих  проворных  рук.  Комиты-боцманы  из шаек
обдавали  загребных забортной теплой, соленой водой. В тишайшем штиле далеко
разносились удары литавр, уханье больших барабанов, команды:
     - Весла-ать! Весла - сушить! Весла-ать! Весла...
     Скампавеи  шли  ровно,  кильватерной колонной, и так быстро, что даже в
нынешнем полном безветрии кормовые флаги развевались словно в шторм.
     Шведы  попробовали  палить,  но ядра падали так далеко от прорвавшегося
русского  авангарда,  что  после  нескольких залпов адмирал Ватранг приказал
огонь прекратить.
     После полудня Змаевич сказал Ивану Ивановичу:
     - Вот   он   -  господин  адмирал  Эреншильд.  Ждет  нас  с  берега,  с
переволоки.   Туда  и  пушки  свои  обратил.  Что  ж,  господин  шаутбенахт,
поприветим тебя. Поздравствуемся не нынче, так завтра...
     Тридцать  пять  скампавей  и  галер русского флота становились на якоря
перед эскадрой шведов.
     Гребцы  на  судне Змаевича лежали на палубе и банках, словно мертвые. У
многих  ладони  были  стертыми  до  крови, иные шумно, с хрипом дышали, один
загребной  все  лил  на  себя  воду  - ведро за ведром, жаловался, что нутро
кипит, палит огнем. Есть никто не мог...
     - Нелегкое  будет  дело!  -  говорил  Змаевич  Рябову,  когда встали на
якорь.  - Умен Эреншильд, ничего не скажешь, с головою шаутбенахт. Не обойти
его, дьявола... И с переволоки нас поджидал, и сюда поглядывал...
     Иван  Иванович, стоя на куршее, всматривался внимательно в расположение
эскадры  Эреншильда.  В  узком  фиорде  шведский  адмирал так расставил свои
суда,  что  они  действительно  не  давали никакой возможности зайти с тылу.
Флагманский  "Элефант" стоял бортом к русским скампавеям, чтобы палить всеми
пушками,  а  галеры  стояли  носами  для  того,  чтобы  стрелять из погонных
орудий.  Позади  эскадры  виднелась затопленная баржа и еще судно с пушками,
направленными к месту предполагаемой переволоки.
     - Ну? - спросил Змаевич.
     - Верно, что нелегкое дело! - согласился Рябов. - Вроде бы крепость...
     - То-то,  что крепость. Придется не иначе как абордажем викторию рвать,
а борта-то у них высокие. Хлебнем горюшка...
     В  сумерки  к  Змаевичу  на  верейке  пришел  Калмыков.  Курили трубки,
молчали,  раздумывали.  На  шведской эскадре блестели огни, оттуда слышались
звуки  рожков,  пение  горнов. Попозже Эреншильд собрал военный совет - было
видно, как к его кораблю пошли шлюпки со всех судов эскадры.
     - Узко  -  вот  чего  трудно,  - сказал Калмыков. - Более чем двадцатью
галерами  в ряд атаковать не станешь, да и то тесно - в притирку. Еще тыл не
спокоен.  Ежели штиль кончится, адмирал Ватранг нас своим корабельным флотом
враз  в  хвост  ударит,  тогда  напляшемся. И слышно, из Абова галерный флот
шаутбенахта  Таубе  им  в  помощь  выйдет,  али  вышел нынче. Одна надежда -
быстро  Эреншильда  покрошить  вдребезги, чтобы не опомнился, развернуться и
готовым быть к иным нечаянностям. Так говорю, господин Змаевич?
     Капитан-командор кивнул, согласился:
     - Иначе не сделать сию работу...
     И добавил со вздохом:
     - Потрудимся взавтрева, истинно попотеем...