Офицер-преображенец подошел к солдатам, гаркнул:
     - Сволочь! Изменники! Всем вам головы рубить, дьяволам, перескокам...
     Солдаты  встали,  вытянулись.  Один  едва мог стоять, опирался боком на
стену  сарая.  Поручик протянул руку, вытащил солдата вперед, тараща глупые,
пьяные глаза, заорал:
     - Всех вас решу! Всех до единого.
     Калмыков  шагнул  вперед,  поручик  уже  тащил  шпагу  из ножен - могло
сделаться  несчастье.  Лука Александрович положил руку на эфес шпаги, сказал
строго:
     - Повремени решать-то, молокосос, дурак!
     И  вдруг увидел то, чего не заметил спервоначалу: у всех солдат, у всех
до единого были отрублены кисти правой руки.
     - Пленные!  -  объяснил  находившийся  при  солдатах страж. - От шведов
давеча  перешли.  На  самую  на заставу нашу. Господин полицмейстер никак не
мог  определить - чего с ними делать. Пригнали сюда, к государеву приезду, а
государь уже приехавши.
     - Говорю:  изменники!  - опять крикнул поручик и еще потянулся за своей
шпагой,  как  вдруг  огромная рука легла ему на плечо, он завертел головой и
слабо  охнул:  за  его  спиною, с трубкой в зубах, простоволосый, в потертом
адмиральском  кафтане  стоял  Петр.  Возле  него,  быстро  и ловко сплевывая
шелуху, грыз кедровые орешки Меншиков.
     - Государь! Солнышко красное! - взвыл преображенец.
     - Надоел  ты  мне  нынче,  пустобрех  экой!  - досадливо сказал Петр и,
оттолкнув поручика, вплотную подошел к солдатам.
     Они стояли неподвижно, вперив измученные глаза в Петра.
     - Ну?  Как  оно было? - спросил он, неприязненно оглядев их изглоданные
лица. - Захотелось шведской молочной каши? Сдались?
     И приказал:
     - Покажи руки!
     Пятьдесят культей вытянулись вперед.
     - Говори  ты!  -  приказал  Петр  старому  солдату, который опирался на
костыль неподалеку от Рябова. - По порядку сказывай!
     Солдат  вздохнул, рассказал коротко, что все они попали к шведам в плен
ранеными,  в  бесчувствии.  Лежали  потом  в  балагане,  уход  был  хороший,
кормление  тоже  ничего  -  давали  приварок,  лепешки из отрубей, воды пить
сколько  хочешь.  Как  поправились  -  построили всех перед балаганом, ждали
долго.  Погодя на тачке два шведских солдата привезли колоду - вроде тех, на
которых  мясники  рубят  мясо.  Еще  привезли медный котел, разожгли под ним
огонь,  в  том  котле  кипело  масло. Когда все сделали, пришел палач. После
палача  шведский  генерал, с ним переводчик. Именем короля указ прочитал тот
переводчик.  В  указе  сказано  было, что повелевает король шведский русским
пленным,  числом  пять  десятков,  отрубить  правые руки, дабы, вернувшись в
Россию,  они  всем  показывали  культи  свои, говоря при сем, каково страшно
воевать  со  шведами. А как королевская милость неизреченная есть, то рубить
для его милосердия руки нам велено не от плеча, а лишь кисти.
     - Ну? - опять крикнул Петр.
     Рот его дергался, глаза горели темным пламенем.
     Солдат  рассказал,  как  ударили  барабаны,  как палач взялся за топор.
Культю  каждого погружали в кипящее масло, чтоб не прикинулся антонов огонь.
Более  не кормили, хотя пить воду давали. Через день пешим строем погнали на
корабль,  высадили  на  твердую  землю, опять повели хуторами и деревнями. К
ночи  были возле кордона. Напоследок шведский офицер еще раз приказал - идти
всюду и рассказывать, каково не просто со шведом воевать.
     Стало  совсем  тихо, было только слышно, как Меншиков разгрызает орехи.
Петр повернулся к нему, облизал губы, велел:
     - Всех пятьдесят произвести в сержанты, слышь, Александр Данилыч!
     Меншиков кивнул.
     - Всех пятьдесят одеть в добрые мундиры, дать каждому по рублю денег.
     - По рублю! - повторил Меншиков.
     Солдаты  стояли  неподвижно,  словно  застыли. У того, что рассказывал,
дрожало щетинистое лицо.
     - Каждого  назначить  в  полки. В Преображенский сего повествователя, в
Семеновский, в иные по одному. На большие корабли тоже по сержанту.
     И крикнул:
     - Пускай  Российской  армии  солдаты,  Российского флоту матросы на сем
примере  повседневно видеть могут, каково не просто шведам в плен сдаваться.
А нынче от меня им для сугреву выкатить бочку хлебного да накормить сытно.
     Он  повернулся,  плечом  вперед  зашагал к дому. Преображенский поручик
вдруг бросился ему в ноги, закричал:
     - Государь, повели жизнь отдать, повели за тебя на смерть...
     - Ох,  прискучил  ты  мне  ныне!  - сказал Петр. - Прискучил, сударь. И
врешь ведь все...
     - Паролем чести своей! - опять крикнул поручик.
     Петр  не  дослушал,  вернулся  в  дом.  Здесь  под звуки гобоя и флейты
танцевали  англез.  Иван  Иванович  и  Калмыков  остановились в дверях, пары
танцующих  двигались  в  такой  тесноте,  что пройти дальше было невозможно.
Сильно  пахло сальными свечами, духами, юфтью. Табачный дым волнами плыл над
мундирами,  кафтанами  и пышными алонжевыми париками, над высокими куафюрами
дам,  над  генерал-прокурором Ягужинским, который с царицей Екатериной шел в
первой   паре,  над  задумчивым  Апраксиным,  который  церемонно  вел  Ирину
Сильвестровну,   над   бароном  Шафировым,  который,  смешно  припрыгивая  и
гримасничая,   танцевал   с   Верой  Сильвестровной.  Марья  Никитишна  тоже
танцевала  с  Егором  Резеном,  Иевлев  церемонно  кланялся Дарье Михайловне
Меншиковой...
     - Сударыни  и  судари!  -  широко  разевая  рот,  крикнул Ягужинский. -
Делать  далее  все  вослед  мне,  дабы веселье наше истинно смешным сталось!
Кавалеры и дамы! Живее!
     Екатерина,  положив  свои  розовые,  унизанные  перстнями руки на плечи
Ягужинскому,  легко  поднялась  на  носки  и  поцеловала  своего  кавалера в
подбородок;  все  дамы,  идущие  в  танце,  сделали  то же. Ударили литавры,
пронзительно  завизжала  флейта,  низко загудели трубы. Екатерина, покусывая
губы,   протянула   руку   и   дернула   на   Ягужинском   парик,   так  что
генерал-прокурор  на  мгновение  словно  бы  ослеп.  Потеряв  свою  даму, он
закружился  на  месте,  а Екатерина, медленно улыбаясь и выказывая ямочки на
розовых  щеках,  искала  своими  ровно  блестящими, спокойными глазами иного
кавалера.  Все  кавалеры  были  заняты, исключая Апраксина, с которого Ирина
Сильвестровна   по  нечаянности  совсем  сдернула  парик.  Федор  Матвеевич,
седенький,  с  ровным  венцом пушистых волос вокруг плеши, укоризненно качал
головою  Ирине, а она между тем уже подала руку некоему гардемарину, который
гибко  и  ловко,  сияя  влажным  светом  зеленых  глаз,  повел  свою  даму в