ним, но далеко отстало. Через несколько минут он был уже там.
     -- О Цетег! -- закричал Пизон, начальник отряда, защищавшего ворота, --
ты явился как раз вовремя.
     Между тем, готы приставили уже  лестницы  ко внутренней стене и  быстро
взбирались по ним.
     -- Стреляйте! -- вскричал префект.
     -- У нас уже нечем стрелять, -- ответил Пизон.
     Число лестниц у  стены все  возрастало. Опасность  усиливалась с каждой
минутой, а исаврийцы префекта были еще далеко. Цетег дико осмотрелся.
     -- Камней! -- крикнул он, топнув ногой. -- Камней и стрел! В эту минуту
раздался треск: узкая деревянная калитка подле ворот упала, и на пороге стал
Витихис.
     -- Мой Рим! -- с торжеством прокричал он, опуская топор и вынимая меч.
     --  Ты лжешь, Витихис! В первый раз в жизни лжешь! -- ответил  префект,
одним прыжком очутившись подле него и со страшной силой ударив  его в грудь.
Витихис, не ожидавший удара, отступил  на один шаг, Цетег тотчас стал на его
место на пороге и своим щитом закрыл вход.
     -- Исаврийцы, сюда! -- кричал он.
     Но Витихис уже опомнился от удара и узнал Цетега.
     -- Итак, мы все же  встретились на поединке у стен Рима, -- закричал он
и, в свою очередь, нанес сильный удар Цетегу в грудь.
     Префект  зашатался,  готовый  упасть,  но удержался на  ногах.  Витихис
отступил, чтобы нанести новый удар врагу. Но в  эту минуту Пизон  со стены и
тяжело ранил его камнем, Витихис упал, воины унесли его.
     В  эту  минуту  раздался  звук  римской трубы:  подоспели  исаврийцы  и
легионеры.  Цетег  еще  видел  падение  Витихиса,  услышал   звук  трубы  и,
прошептав: "Рим спасен! Спасен!", потерял сознание.
     Общий штурм, в котором готы напрягли все свои силы, окончился неудачей.
После этого наступило  долгое затишье:  все три  вождя -- Велизарий, Цетег и
Витихис -- были тяжело ранены, и целые  недели прошли прежде, чем  они могли
снова взяться за оружие.
     Да,  кроме  того, и настроение  готов  после  этой  неудачи было  самое
удрученное. Витихис понимал,  что теперь надо переменить план  войны.  Взять
город приступом уже  нечего было и думать:  громадное войско,  приведенное к
Риму, теперь  сильно уменьшилось. В один этот день было убито тридцать тысяч
воинов, а раненых  было еще больше, да в  прежних шестидесяти  восьми битвах
также погибло много готов. Если можно было взять Рим, то только  голодом. Но
и в лагере готов давно уже чувствовался недостаток пищи, начались болезни.
     Вечером,  на другой  день после  битвы, Цетег пришел  в себя. У ног его
сидел верный Сифакс.
     -- Хвала всем  богам!  -- сказал  он,  когда  префект открыл  глаза. --
Господин, у тебя давно уже ждет посланный от Велизария.
     -- Введи его!
     Вошел Прокопий, секретарь Велизария.
     -- Префект, -- сказал он, -- Велизарий все знает. Как  только он пришел
в себя  от раны, Бесс тотчас рассказал  ему,  что ты занял  тибурские ворота
своими исаврийцами и  не позволил  открыть их,  чтобы впустить его, когда за
ним гнались  Тотила и Тейя. Он передал и  твой возглас: "Прежде Рим, а потом
Велизарий!"  и требовал в совете твоей казни. Но Велизарий  сказал: "Он  был
прав. Прокопий, возьми мой меч и все вооружение, бывшее на мне в тот день, и
отнеси префекту  в  знак моей благодарности". И в своем донесении императору
он продиктовал мне следующее: "Цетег спас Рим, только Цетег".
     -- Ну, а что решил он делать теперь? -- спросил префект.
     -- Он согласился на  перемирие, которого просили готы, чтобы похоронить
своих убитых.
     -- Как! -- закричал префект. -- Перемирие? Он не должен был соглашаться
на него, это бесполезная потеря времени. Теперь готы обессилены, пали духом,
теперь-то  и надо  нанести решительный удар.  Передай  Велизарию мой привет:
сегодня  же пусть  отправит Иоанна  с  восемью тысячами  воинов  к  Равенне.
Витихис  созвал сюда все  войска, так  что дорога туда  свободна. А Витихис,
узнав, что  опасность грозит Равенне, его последнему убежищу, тотчас  снимет
осаду с Рима и поведет туда все свои войска.
     -- Цетег, -- сказал Прокопий, -- ты великий полководец!
     ГЛАВА XV
     Наступил  последний  день  перемирия. Грустный,  с  тяжелой  тоской  на
сердце, возвратился  Витихис  в свою палатку. Сегодня он в первый раз обошел
лагерь в сопровождении  своих друзей,  и увидел печальную картину:  из  семи
многолюдных  лагерей три оказались совершенно  пусты, а  в остальных четырех
было  тоже  немного воинов.  Проходя  между палатками, ни разу  не слышал он
радостного приветствия, всюду  раздавались стоны, крики больных и умиравших.
У дверей многих палаток лежали  воины, обессилевшие  от голода и  лихорадки,
они не жаловались, но ни на что уже и не надеялись. Здоровых едва хватало на
важнейшие  посты, стража  волочила свои копья за собой -- люди были  слишком
изнурены, чтобы держать их прямо или через плечо.
     Правда, на днях должен был прибыть из Кремоны граф Одовинт с кораблями,
нагруженными припасами, но это будет еще через несколько дней,  а до тех пор
сколько людей умрет от голода! Единственным и  печальным утешением было  то,
что и римляне терпели голод и не могли продержаться долго. Вопрос был только
в том: кто выдержит нужду дольше.
     -- Часто думал я,  -- медленно говорил  король, -- в эти  тяжелые дни и
бессонные  ночи:   за  что,   почему  терпим  мы  все  эти  неудачи?  Я  был
беспристрастен к врагам и все  же нахожу, что правда и справедливость  -- на
нашей стороне. Но в таком  случае, если на небе  действительно владычествует
Бог, добрый, справедливый и всемогущий, зачем Он допускает это незаслуженное
несчастье?
     -- Ободрись, мой благородный король, -- сказал Тотила, --  и  верь, что
над  звездами действительно  властвует  справедливый  Бог, поэтому  в  конце
концов правое дело победит. Ободрись же, мой Витихис, не теряй надежды!
     Но Витихис покачал головой.
     -- Я вижу только один выход из  моего ужасного сомнения в существовании
Бога.  Не  может быть, чтобы мы терпели  все  это безвинно. И  так  как дело
нашего народа бесспорно  справедливое,  то вина должна таиться во  мне,  его
короле. Как часто повествуют наши  песни языческих  времен о том, что, когда
народ  постигало какое-либо  несчастье  --  многолетний  неурожай,  болезни,
поражение -- король сам  приносил себя в жертву богам за свой народ. Он брал
на себя  вину,  которая,  казалось,  тяготела над народом, и искупал ее  или
своей  смертью,  или  тем,   что  отказывался   от  короны   и   отправлялся
странствовать по миру, как  не имеющий крова беглец. Я хочу сделать то же: я
откажусь от короны, которая не  принесла мне счастья. Выберите  себе другого
короля, над которым не тяготел бы гнев Божий. Изберите Тотилу или...