--  Ты  все еще  в  лихорадке! -- прервал его старый оруженосец.  -- Ты
отягчен виной! Ты, самый благородный изо всех нас! Нет, молодые, вы утратили
и силу  ваших отцов и их веру, и потому сердца ваши не знают мира. Мне  жаль
вас!
     И серые глаза старика загорелись странным блеском, когда он,  глядя  на
своих друзей, продолжал:
     -- Все, что радует и печалит нас здесь, на земле, не стоит ни  радости,
ни горя. Одно только важно здесь: остаться верным  человеком, не негодяем, и
умереть на поле  битвы.  Верного героя  Валькирии  унесут  с  поля битвы  на
красных  облаках  в  дом О  дина,  где мертвые воины  встретят их с  полными
кубками.  Каждый день с утренней зарей будет он выезжать с ними на охоту или
на военные  игры, а с вечерней зарей будет возвращаться в раззолоченную залу
для пиршества. И  молодых героев там будут ласкать прекрасные девушки, а мы,
старики, будем беседовать со стариками --  героями прежних времен. И я снова
увижу  там всех храбрых  товарищей  моей молодости: и  отважного Винитара, и
Валтариса Аквитанского, и  Гунтариса Бургундского. Там увижу я и того,  кого
давно желаю видеть: Беофульфа, который впервые  разбил римлян и о котором до
сих  пор поют  саксонские певцы. И я  буду  снова  носить  щит и меч за моим
господином, королем с орлиными глазами. И так будем мы жить  там вечность, в
светлой радости, забыв о земле и всех ее горестях.
     -- Прекрасный рассказ, старый язычник,  -- улыбнулся Тотила.  -- Но что
делать, если мы не можем уже верить и утешить  им свое  глубокое горе? Скажи
ты, мрачный Тейя, что ты думаешь об этом нашем страдании?
     --  Нет,  -- ответил Тейя, вставая,  -- мои  мысли было бы  вам тяжелее
перенести, чем  это горе.  Лучше я буду молчать  пока. Быть может,  наступит
день, когда я заговорю.
     И  он  вышел из  палатки,  потому  что  из  лагеря  доносился  какой-то
неопределенный шум, раздавались какие-то голоса.
     Через несколько минут он возвратился.  Лицо  его было бледнее прежнего,
глаза горели, но голос его был спокоен, когда он заговорил:
     --  Снимай  осаду,  король  Витихис.  Наши корабли  в Остии -- в  руках
неприятеля. Они прислали в лагерь голову графа Одовинта. Из  Византии явился
на помощь  Велизарию сильный  флот.  Иоанн взял  Анкону  и Аримин,  и теперь
грозит Равенне. Он всего в нескольких милях от нее.
     На следующий день Витихис снял осаду с Рима и повел остатки своих войск
к Равенне. Вслед за ним туда же двинулся и Велизарий.
     Крепость Равенны считалась неприступной. И действительно, с юго-востока
ее омывало море,  а с  остальных  трех сторон -- целая сеть каналов,  рвов и
болот. Кроме того, стены города были необычайной толщины и крепости.
     Теодррих взял  этот  город  только  голодом после  четырехлетней осады.
Теперь Велизарий окружил его с трех сторон и сначала пробовал взять штурмом,
но был  отбит  с  большим уроном и понял,  что  эту крепость можно заставить
сдаться только голодом.
     Но  Витихис  предусмотрительно скопил в городе  громадные запасы. Прямо
против дворца был выстроен огромный деревянный сарай, и еще до своего похода
на  Рим Витихис наполнил  его зерном. Склад  этот был гордостью короля.  Его
запасов было за глаза достаточно  на два  месяца, а между  тем, переговоры с
королем франков шли успешно и подходили к концу, так что в течение этих двух
месяцев войска франков должны появиться в Италии, и тогда Велизарий вынужден
будет уйти.
     Велизарий и Цетег также знали или подозревали это и потому всеми силами
старались найти средство вынудить город к сдаче.
     Префект прежде  всего решил снова завести тайные сношения с Матасунтой.
Но теперь это было очень трудно: с одной стороны -- готы зорко  охраняли все
выходы  из  города,  а с  другой -- и  сама  Матасунта  сильно  изменилась в
последнее  время.  Она  ожидала  быстрого  падения  короля, а  такое  долгое
промедление утомило ее, и страшные страдания готов, которые падали в битвах,
от голода и болезней, поколебали ее. Ко всему этому прибавилась еще  сильная
перемена  в  самом  короле:  недавно  здоровый,  крепкий,  бодрый,  он  стал
недомогать, и душа его была угнетена  молчаливой,  но глубокой скорбью. Хотя
Матасунта  и  воображала,  что  ненавидит  его  всеми силами  души,  но  эта
ненависть  была  только  скрытой любовью, и  вид его  глубокой скорби сильно
печалил ее.  В минуту гнева она  охотно увидела бы его  мертвым, но не могла
выносить, как тоска изо дня в день разрушала его силы. Причем, с прибытием в
Равенну ей показалось, что и в обращении его с ней произошла перемена.
     "Он раскаивается, -- думала она, -- что разбил мою жизнь".
     И Матасунта отказалась от  дальнейших  сношений с префектом. Но  раньше
еще, когда  готы стояли под Римом, она сообщила ему, что Витихис ждет помощи
от франков. И префект  тотчас решил отклонить франков, лживость  которых уже
тогда вошла  в пословицу, от союза с готами. У  него были друзья  при  дворе
франкского  короля,  и  он тотчас  вступил  с  ними  в  сношения,  прося  их
содействия  в  этом  деле. Когда  они все подготовили,  он послал франкскому
королю богатые подарки  и  письмо, в  котором предостерегал его не принимать
участия в таком ненадежном деле, как дело готов.
     Со  дня  на день  он ждал ответа  на  это письмо.  Наконец,  ответ  был
получен. Король франков сообщал, что  он принимает разумный совет префекта и
отказывается от союза с готами, потому  что, кого покидает Бог,  того должны
оставить и люди, если они благочестивы и  умны. Но так как войско его готово
и жаждет войны, то он решил послать его в Италию, только не на помощь готам,
а против них. "Но, конечно, -- писал он, -- я не стану помогать и Юстиниану,
который   не  хочет  признавать  меня  королем  и   наносит  мне  постоянные
оскорбления. Я пришлю войско Велизарию. Его  ведь Юстиниан  также много  раз
незаслуженно  оскорблял,  я  предлагаю  ему  теперь   стотысячное  войско  в
распоряжение. Пусть он завоюет с ним Италию и сам сделается королем Западной
империи,  а  мне пусть уступит  за это  только  маленькую полосу  Италии  до
Генуи".
     С волнением прочел Цетег это письмо.
     -- Такое предложение и в подобную минуту, когда  он только  что получил
новое оскорбление от неблагодарного Юстиниана! Конечно, он примет его, но он
не должен жить!..
     И в страшном волнении префект прошелся несколько раз  по палатке. Вдруг
он сразу остановился.
     --  Глупец  я! -- спокойно  усмехнулся  он. --  Да ведь он,  Велизарий,
олицетворенная  верность и преданность, а  не Цетег!  Никогда  не изменит он
Юстиниану. Скорее ручная собака  обратится  в кровожадного волка!.. Низостью
франкского  короля,  однако,  надо  воспользоваться.  Сифакс, позови ко  мне
Прокопия.
     Прокопий,  секретарь  Велизария,  скоро  пришел,  и  долго сидели  они,
запершись с префектом. Уже звезды начали бледнеть, уже заалела узкая полоска
на востоке, когда друзья распростились.