говорят, погублен был и Аппий Силан. Уничтожить его сговорились Мессалина и
Нарцисс, поделив роли: один на рассвете ворвался в притворном смятении в
спальню к хозяину, уверяя, будто видел во сне, как Аппий на него напал;
другая с деланным изумлением стала рассказывать, будто и ей вот уже
несколько ночей спится тот же сон; а когда затем по уговору доложили, что к
императору ломится Аппий, которому накануне было велено явиться в этот
самый час, то это показалось таким явным подтверждением сна, что его тотчас
приказано было схватить и казнить. А на следующий день Клавдий без смущенья
рассказал сенату, как было дело, благодарно восхваляя своего отпущенника,
который и во сне печется о его безопасности.
     38. Гнев и вспыльчивость он сам признавал в себе, но в эдикте
оправдывал с разбором и то и другое, обещая, что вспышки его будут недолги
и безвредны, а гнев - справедлив. Когда из Остии не выслали лодок, чтобы
встретить его у входа в Тибр, он напал на остийцев с такой яростью, словно
они, как он сам говорил, разжаловали его в солдаты, а потом вдруг всех
простил и чуть ли не извинялся перед ними. (2). Тех, кто не вовремя
подходил к нему при народе, он отталкивал своею рукой. Одного писца из
казначейства, а потом одного сенатора преторского звания он без вины и не
слушая оправданий отправил в ссылку за то, что первый слишком ретиво
выступал против него в суде, когда он еще был частным человеком, а второй в
бытность свою эдилом наказал съемщиков из его поместий за противозаконную
продажу вареной пищи138 и прибил вступившегося за них старосту. За это он
даже отнял у эдилов надзор за кабаками.
     (3) Глупости своей он также не скрывал; правда, в нескольких мелких
речах он уверял, будто он нарочно притворялся глупцом при Гае139, так как
иначе не остался бы жив и не достиг бы своего положения, однако никого этим
он не убедил, так как немного спустя появилась книжка под заглавием
"Вознесение дураков", в которой говорилось, что притворных глупцов не
бывает.
     39. Кроме всего этого, людей удивляла его забывчивость и бездумность -
то, что греки называют рассеянностью и незрячестью. Так, после убийства
Мессалины, садясь за стол, он спросил, почему же не приходит
императрица140? И многих других, приговоренных к казни, он на следующий же
день звал на совет или на игру в кости, а так как они не являлись, то
обзывал их через посланных сонливцами. (2) Собираясь вопреки обычаю взять
Агриппину в жены, он продолжал во всякой речи называть ее и дочкой и
питомицей, которая была рождена и взлелеяна на его груди. А собираясь
усыновить Нерона - словно мало его осуждали за то, что, имея сына на
возрасте, он еще заводит пасынка! - он много раз заявлял во всеуслышание,
что в род Клавдиев еще никто никогда не вступал через усыновление.
     40. В словах и поступках обнаруживал он часто такую необдуманность,
что казалось, он не знает и не понимает, кто он, с кем, где и когда
говорит. Однажды, когда речь шла о мясниках и виноторговцах, он воскликнул
в сенате: "Ну разве можно жить без говядины, я вас спрашиваю?" - и стал
расписывать, сколько добра в старое время бывало в тех харчевнях, откуда он
сам когда-то брал вино. (2) Поддержав одного кандидата в квесторы, он
объяснил это, между прочим, тем, что когда он лежал больной и просил пить,
отец этого человека поднес ему холодной воды. Об одной свидетельнице,
вызванной в сенат, он заявил: "Это отпущенница моей матери, из горничных,
но меня она всегда почитала как хозяина, - говорю об этом потому, что в
моем доме и посейчас иные не признают меня за хозяина". (3) И даже в суде,
когда жители Остии просили его о какой-то милости, он им крикнул в сердцах,
что им не за что ждать от него услуги - он в своих поступках волен, как и
всякий другой. Всякий день и едва ли не всякий час у него на языке были
присловья: "Или я, по-твоему, Телегений!"141, "Болтай, да рукам воли не
давай" и многие в том же роде, неприличные даже для простого человека, не
говоря уже о правителе. А ведь он не лишен был ни учености, ни красноречия
и всегда с усердием занимался благородными искусствами.
     41. Историю он начал сочинять еще в юности, по совету Тита Ливия и с
помощью Сульпиция Флава. Но когда он в первый раз выступил с нею перед
большим собранием, то с трудом дочитал до конца, и сам был виноват, что
встретили его холодно. Дело в том, что в начале чтения вдруг подломились
несколько сидений под каким-то толстяком, вызвав общий хохот; шум удалось
унять, но и после этого Клавдий, то и дело вспоминая о случившемся, не мог
удержаться от хихиканья. (2) Во время своего правления он также много писал
и всегда оглашал написанное с помощью чтеца142. Начал он свою историю с
убийства диктатора Цезаря, но потом перешел к позднейшим временам и взял
началом установление гражданского мира143. Он видел, что о событиях более
ранних правдивый и свободный рассказ уже был невозможен, так как за это его
бранили и мать и бабка; и о предшествующих временах он оставил только две
книги, а о последующих - сорок одну. (3) Сочинил он также восемь книг о
своей жизни, написанных не столько безвкусно, сколько бестолково; а также
"В защиту Цицерона против писаний Азиния Галла"144 , произведение весьма
ученое. Он даже выдумал три новых буквы145, считая необходимым прибавить их
к старым; еще в бытность свою частным человеком он издал об этом книгу, а
став правителем, без труда добился принятия этих букв во всеобщее
употребление. Знаки их сохранились во многих книгах, ведомостях и надписях
на постройках.
     42. Греческой словесностью занимался он с не меньшим старанием, при
всяком удобном случае выражая свою любовь и предпочтение к этому языку. К
одному варвару, который разговаривал и по-гречески и по-латыни, он
обратился со словами: "Так как ты владеешь обоими моими языками..."
Предлагая вниманию отцов-сенаторов провинцию Ахайю, он говорил, что она
дорога ему из-за их ученых связей. А греческим послам в сенате он нередко
отвечал целыми речами. Даже в суде он любил напоминать стихи Гомера. А
когда ему случалось наказать неприятеля или злоумышленника, он всякий раз
давал начальнику телохранителей, на его обычный запрос, следующий пароль:

Дерзость врага наказать, мне нанесшего злую обиду146.

(2) По-гречески он тоже писал истории: этрусскую - в двадцати книгах и
карфагенскую - в восьми. По этой причине он присоединил к старому
александрийскому Мусею147 новый, названный его именем148, и распорядился,
чтобы из года в год по установленным дням сменяющиеся чтецы оглашали в
одном из них этрусскую историю, в другом - карфагенскую: книгу за книгой, с
начала до конца, как на открытых чтениях.
     43. К концу жизни он начал обнаруживать явные признаки сожаления о
браке с Агриппиной и усыновлении Нерона. Когда однажды вольноотпущенники с
похвалой вспоминали, как накануне он назначил в суде наказание женщине,
обвиненной в прелюбодеянии, он воскликнул, что волею судьбы и его все жены