народ,  готы, так  презирающие врага?  И послушают  ли  еще  они  его?  Ведь
германский  король  должен  больше  советовать и  убеждать, чем приказывать.
Часто бывали случаи, когда готы принуждали своих королей вступать в битву.
     Занятый этим мыслями, сидел Витихис в своей палатке в Регете, как вдруг
вошел Тейя.
     -- А, это ты, Тейя, ну что же?
     -- Оба мертвы, -- ответил он.
     -- Как? Ты убил обоих? -- спросил Витихис.
     --  Нет,  я не убиваю женщин, -- ответил Тейя.  -- Теодагада я догнал и
убил, а Готелинда  спустилась  в катакомбы  за сокровищами, спрятанными там.
Факел ее потух,  и она заблудилась в бесчисленных коридорах. Через пять дней
ее  нашли -- от  ужаса и голода она  сошла с ума. Когда ее вывели на воздух,
она умерла.
     Тут  в палатку вбежали Тотила, Гильдебранд, Гильдебад  и еще  некоторые
готы.
     -- Бунт! -- закричали они.
     -- Что случилось? -- спросил Витихис.
     -- Граф Арагад восстал против тебя. Тотчас после избрания он отправился
во Флоренцию, где властвует  его старший брат,  герцог Гунтарис. В  доме его
живет Матасунта, в  качестве его пленницы или жены Арагада -- неизвестно. Но
братья  провозгласили   ее  королевой  и   начали  сзывать  на  защиту  этой
"королевской лилии", как они называют ее, своих многочисленных приверженцев.
Все сторонники  Амалов  также присоединились к ним,  кроме того,  они наняли
многочисленные войска гепидов и аваров и теперь собираются идти к Равенне.
     -- О Витихис, --  с гневом вскричал Гильдебад, --  дай мне  отряд в три
тысячи  и  пошли  во Флоренцию.  Я скоро привезу  тебе  эту "королеву готов"
вместе с ее защитниками в одной клетке.
     -- Дело очень серьезно, -- озабоченно сказал Гильдебранд. -- Впереди --
стотысячное войско Велизария,  позади -- коварный Рим, наши войска далеко, и
ко всему этому еще междоусобная война в самом сердце государства!
     -- Теперь нам не остается выбора, -- спокойно сказал Витихис. -- Теперь
мы должны отступить.
     -- Как? -- с негодованием спросил Гильдебад. -- Отступить?
     -- Да,  мы  не должны оставлять  врага за  спиной. Завтра  же утром  мы
отступим к Риму и  потом дальше -- к  Флоренции и Равенне. Восстание  должно
быть погашено раньше, чем оно разгорится.
     -- Как? Ты отступаешь перед Велизарием? -- негодовал великан Гильдебад.
     -- Только для того, чтобы вернее поразить его, Гильдебад.
     -- Нет! -- закричал Гильдебад. -- Этого ты не посмеешь сделать! Витихис
спокойно подошел к нему и положил руку ему на плечо.
     --  Я твой король, -- сказал он.  -- Ты сам избрал  меня. Громче других
звучал голос: "Да  здравствует  король  Витихис!"  Ты знаешь,  --  и Господь
знает, -- что я не стремился к этой короне. Вы сами надели ее мне на голову:
возьмите же  ее  теперь, если вы не доверяете  мне.  Но пока я  король -- вы
должны верить и повиноваться мне, иначе мы все погибнем.
     --  Ты  прав,  --  опустив  голову,  ответил  Гильдебад. --  Прости,  я
постараюсь загладить свою вину в битве.
     -- Теперь отправляйтесь к своим отрядам  и распорядитесь снять  лагерь.
Завтра утром мы отступаем. А ты, Тотила, поедешь в Галлию к королю франков с
важным поручением...
     Вечером в тот день, когда войска готов вступили в Рим, в комнате Цетега
собралось несколько молодых римлян.
     -- Так это список слепых приверженцев Сильверия? -- спросил он.
     --  Да,  -- ответил  Люций  Лициний. --  Но  это была  большая  жертва,
префект: вместо  того, чтобы сражаться, я все  время должен был  выслеживать
этих попов.
     -- Терпение, дети мои. Мы должны иметь своих врагов в руках. Скоро... В
эту минуту слуга доложил, что какой-то воин-гот желает видеть префекта.
     -- Впусти его, -- сказал Цетег.
     Через минуту молодой человек в шляпе  и плаще готов  бросился  на грудь
Цетегу.
     -- Юлий! --  холодно отступая,  сказал  Цетег.  -- Ты слишком  похож на
варвара! Как ты попал в Рим?
     --  Я сопровождаю Валерию под  защитой  готов.  Мы прямо  из дымящегося
Неаполя.
     -- А,  так ты  сражался там со своим златокудрым другом против  Италии?
Для римлянина прекрасно, не правда ли, друзья? -- обратился он к молодежи.
     --  Нет,  отец,  я  не сражался и не буду  сражаться в  этой несчастной
войне. Горе тем, кто возбудил ее!
     Префект смерил его холодным взглядом.
     -- Горе, что подобный отступник --  мой Юлий! Вот, римляне, смотрите на
римлянина, в котором нет жажды свободы, нет ненависти к варварам.
     --  Где  же  те римляне, о  которых ты  говоришь?  -- пожимая  плечами,
спокойно спросил Юлий. -- Разве римляне поднялись, чтобы разбить свои оковы?
С готами сражается  Юстиниан,  а не  мы. Горе  народу,  которого освобождает
тиран!
     В глубине души Цетег был согласен с  Юлием, но  не хотел  высказать это
при посторонних.
     --  Мне надо  самому поговорить  с  этим  философом, --  обратился он к
молодым людям. -- Уведомьте меня, если святоши затеют что-нибудь. Все вышли.
     --  Отец,  -- с чувством сказал Юлий, когда  остался  с префектом. -- Я
пришел сюда, чтобы вырвать  тебя из этого душного воздуха, из этого мира лжи
и коварства. Прошу тебя, друг, отец, едем со мной в Галлию.
     -- Недурно, -- улыбнулся префект. -- Бросить Италию, когда освободитель
ее уже здесь! Знай, что эту войну, которую ты проклинаешь, вызвал я.
     -- А  кто  прекратит ее?  Кто  освободит нас от  этих освободителей? --
спросил Юлий.
     -- Я же,  -- спокойно и величественно ответил Цетег. -- И ты, мой  сын,
должен помочь мне  в  этом.  Да,  Юлий, твой  воспитатель, которого  ты  так
холодно  порицаешь,  лелеет  мечту, которой посвятил себя.  Даруй  последнюю
радость моей одинокой жизни: будь моим товарищем в этой борьбе и наследником
моей победы.  Дело идет о Риме,  о  свободе, могуществе! Юноша,  неужели эти
слова не трогают тебя? Подумай, --  все с большей  горячностью продолжал он,
-- подумай: готы и  византийцы -- я их ненавижу, как и ты, --  погубят  друг
друга,  и  на развалинах их  могущества поднимется  Италия,  Рим  в  прежнем
блеске. Повелитель  Рима снова  будет властвовать  над  востоком и  западом,
восстанет новое всемирное государство, более великое, чем древнее.
     -- И повелителем этого государства будет Цетег, -- прервал Юлий.
     -- Да,  Цетег, а после него Юлий Монтан. Юноша, ты -- не  человек, если
тебя не прельщает подобная цель.