украсить кое-что не  настоящими камнями,  но искусственными,  из граненого
стекла, подложенного амальгамой.
     Ученые боговеды-теологи допускали и вещественные изображения бога,  и
храмовую роскошь как  воздействие на  чувства людей  истинно верующих,  но
слабых и непросвещенных, которым для обращенья к невидимому нужно видимое,
осязаемое.   Патриарх,   пытаясь  вразумить  увлекшегося  Романа,  захотел
пояснить:   бога  не  уловишь,  как  птицу  сетями,  обилием  вещественных
приношений.   Но  отступил,   ибо  в  Романе,  до  того  времени  скромном
христианине,  открылся доподлинный язычник, подобный тем, которые насильно
склоняли к  себе  милость  идолов  обилием пролитой на  жертвенниках крови
животных и пленников.
     Базилевс Василий Второй угнетая богатых земельных собственников, видя
в  них  опасность для  единства империи.  Его  брат и  преемник Константин
Восьмой оставил в  силе законы Василия.  Роман Третий отменил ограничения,
считая,  что следует не гнать богатых, но мягко препятствовать им угнетать
убогих,  малоимущих,  которые  суть  у  бога.  Возрадовались  Дуки,  Фоки,
Мелессины,  Далассины,  Палеологи,  Каматиры,  Комнины и  прочие,  которые
ненавидели Василия Второго не меньше,  чем изувеченные им болгары.  Отныне
для  знатных  людей  оставалось одно  препятствие на  дороге  к  власти  -
иерархия  служащих,  которые  выдвигались  из  чем-то  отличившихся людей,
невзирая на  звание.  Эти-то  служащие -  от  высших сановников до низшего
налогосборщика,  -  обучая  один  другого и  передавая навыки,  удерживали
провинции в подчинении Палатию, создавали единство империи и непрерывность
правления,   кто  б  ни  носил  диадему.   При  Романе  Третьем  явственно
обнаружился спор: кому не править империей, но распоряжаться в ней?
     Сам же базилевс, нечаянно пошатнув имперские устои, тут же повернулся
спиной и  к  своим богатым,  и  к бедным подданным.  Ему пришлось заняться
собственным домом.
     "Дракон бедствовал,  ибо  управлялся глухой  и  слепой частью тела  -
хвостом".  Подобной  притчей  писатель  напоминал  читателям об  опасности
ослабления единой  для  империи центральной власти.  Но  кто  его  слушал?
Никто.
     Клевета и  доносы,  как  непрерывно падающие капли,  погашают остатки
любви и, в своем постоянстве, заставляют верить себе.
     И  ранее сестры Зоя  и  Феодора не  ладили между собой.  Сама Феодора
своим отказом от брака с Романом восстановила против себя базилевса.
     Для Зои Роман был мужем по имени,  их брак совершился государственным
расчетом. Ныне оба объединились в ненависти к Феодоре. Произошло несколько
тайных  следствий и  тайных судов  без  участия обвиняемых.  Если  кого  и
спрашивали,  то,  как  писал  современник,  "вызывали  не  на  суд,  а  на
осуждение, спрашивали о том, чего не было и чего он не знал".
     В  предыдущем  правлении  сын  последнего  самостоятельного базилевса
Болгарии,  по  имени Пруссиан,  командовал одной из малоазийских провинций
империи.  Свояк будущего базилевса Романа, Василий Склир, человек знатный,
решительный и  беспокойный,  поссорился  с  Пруссианом  и  вызвал  его  на
поединок, чем нарушил иерархию. Склир был за это заключен и затем оскоплен
в  наказание за попытку к побегу.  Вскоре,  при поддержке Романа,  Василия
Склира простили.  Ныне он был восстановлен в  придворной должности:  часто
применявшееся в империи оскопление отнюдь не рассматривалось как позор или
бедствие.  Неприятность,  как каждое наказание, но временная и открывающая
возможность дальнейшего возвышения, тем более для лиц высокопоставленных.
     Вскоре  после  коронации Романа  младшая сестра  Зои,  Феодора,  была
обвинена в заговоре о похищении престола с помощью Пруссиана. Его ослепили
вместе  с  десятком  обвиненных  в  пособничестве,   а  мать  его,   вдову
болгарского  базилевса  Владислава,  Марию,  из  владетельного грузинского
рода, сослали в дальний малоазийский монастырь.
     Затем  показался опасным  полководец Константин Дигенис,  разбивший и
отбросивший за  Дунай в  1027 году вторгшихся в  империю печенегов.  Чтобы
разорвать связи,  перевели его  командовать малоазийскими войсками.  Здесь
схватили,  постригли в  монахи и  заключили в  монастырь.  Многих обвинили
вместе с  Дигенисом.  В  числе таких был и  один из  доверенных сановников
Василия Второго,  Иоанн.  Этот Иоанн был вначале приставлен к  Феодоре как
смотритель ее двора, чтобы погубить сестру базилиссы Зои. Он раскрыл якобы
заговор,  был награжден,  а  теперь пришла очередь и  ему быть списанным в
расход,  как выражались в  то время.  Уличенных по делу Дигениса подвергли
публичной порке и  разослали по  дальним местам под строгий надзор,  но на
свободе -  свободе умирать от голода,  прося подаяния. Феодору отправили в
монастырь и насильно постригли.  Бывшего полководца, ныне смиренного инока
Дигениса опять привлекли к  суду:  он  будто бы  собрался бежать в  горы к
шкипетарам и  выступить претендентом на  престол.  Дабы избежать наказания
плетьми,  порки,  оскопления и  ослепления,  Дигенис бросился из окна вниз
головой на каменные плиты и умер мужчиной.
     С   осени  1033   года  здоровье  базилевса  Романа  начало  внезапно
ухудшаться.  Пропал  интерес к  пище,  и  усилия лучших поваров оставались
тщетными.  Базилевс лысел со странной быстротой,  и вскоре у него остались
лишь редкие пучки на висках.  Борода и усы так поредели,  что просвечивала
кожа,  и  волосы можно было  бы  сосчитать,  если бы  базилевсу вздумалось
приказать это сделать.  Лицо опухло,  а тело исхудало.  Мучила потеря сна.
Лучшие врачи тщетно изощрялись в  своем искусстве,  испытывая отвары трав,
настои  цветов,  драгоценные камни,  мази.  Ничто  не  помогало.  Базилевс
вопрошал:  за что? И не видел своей вины, сколько бы ни искал в памяти. Он
веровал в бога,  никогда не усомнившись ни в одном из канонов,  не нарушал
постов, не распутничал, не чревоугодничал, ничего не скрывал на исповеди и
думал  и  искал  только  пользы для  христианской империи.  Для  этого  он
соединился таинством брака с  развратной,  нечистой женщиной,  и грех этот
был давно прощен ему Церковью и прощался вновь,  так как он,  исповедуясь,
не забывал вновь и вновь каяться. Откажись тогда Роман, и империя впала бы
не в его руки, а в другие, то есть плохие. Не так ли?
     Все  тело ныло,  во  рту было гадко,  хотелось пить,  но  лучшие соки
лучших плодов были горьки. Нужно есть - он подчинялся врачам, но нежнейшее
мясо,  и  овощи,  и  молоко -  все имело тот же  особенный горький привкус
чего-то.  Чего?  Он  не  мог  объяснить словами врачам  и  гневался на  их
непонятливость. Невежды, тупицы! В своем присутствии он приказывал евнухам
бичевать неспособных и глядел,  как вздрагивает голое тело,  как корчится,
когда евнух метко попадает концом бича в  самое чуткое место.  И все же не
добивается  крика,  ибо  кричать  в  присутствии базилевса  нельзя.  Потом
базилевс дает наказанному поцеловать руку и  предупреждает,  и  наказанный
благодарит  базилевса  и  уходит,  едва  переступая широко  расставленными
ногами.
     В  бессонные ночи базилевс перебирал в памяти сосланных "на свободу",