стране,  с  плеч  народа было снято огромное экономическое бремя, наложенное
на  него  средствами  политического принуждения. Все назначения общественной
жизни  в  стране  теперь исполнялись без вмешательства правительства, просто
путем  самопроизвольной  деятельности, стремления удовлетворять личные нужды
членов  общества. Не нужно было больше кнута, чтобы гнать крестьян на поля и
рабочих  - на фабрики. Общественная жизнь стала более уравновешенной. Россия
перестала  быть  действующим  вулканом,  ибо  неумолимая  ненависть  раба  к
господину  сменилась  относительно умеренным антагонизмом между работником и
работодателем.
     Какая  же,  в  таком  случае,  была надобность сохранить самодержавие -
военную  диктатуру?  Какая  надобность  была  правительству  удерживать свою
абсолютную  и  неограниченную  власть,  если  ему приходилось лишь исполнять
простые  и  мирные  административные  обязанности,  как  они  исполняются  в
соседних странах? Это гротескная аномалия.
     Царизм  потерял  свой  политический  raison  d'etre  -  свое  право  на
существование.    Самодержавие    стало    бесполезным   и,   следовательно,
тираническим  и  нетерпимым.  Первыми это поняли просвещенные круги русского
общества.  Это  они  так сильно почувствовали несправедливость и позор того,
что  народ держат в кабале, это они так горячо боролись за его освобождение.
Как  же они могли не возмущаться подлинным рабством, в котором царизм держит
их самих и всю страну?
     Вполне  естественно  поэтому, что одновременно с движением шестидесятых
годов  за  освобождение  крестьян  происходило также всеобщее движение среди
русской  интеллигенции за либерализм и все, что он означает. Но самодержавие
оставалось   непоколебимым.   Благодаря  своеобразному  положению  в  стране
правительство  имело  в  своем  распоряжении огромные силы, и оно было полно
решимости сопротивляться до конца.
     Две   причины   делают  открытую  борьбу  против  русского  абсолютизма
чрезвычайно  трудной.  Первая  -  это та, которая в продолжение всего нашего
злосчастного   прошлого   оказала  столь  неоценимую  услугу  деспотизму,  -
беспредельные  размеры  страны, бесконечность пространств и бедность больших
городов  - условия, делающие общие, согласованные действия значительных масс
населения  физически  почти  невозможными.  Вторая  причина  (менее  важная,
потому  что  не  постоянно действующая, но, хотя она, несомненно, исчезнет в
недалеком   будущем,   пока   еще  очень  веская)  возникает  из  отсутствия
морального единства различных классов нашего общества.
     В   России   нет  буржуазии  в  собственном  смысле  этого  слова,  той
буржуазии,  которая  совершила  французскую  революцию  в  1789  году и дала
народу  руководителей  и  вожаков.  Наша  интеллигенция и либералы - большей
частью  те  же  бывшие  дворяне  и мелкопоместные помещики, которым народ не
простил зла, причиненного их отцами и дедами.
     Таким  образом,  правительство, сумевшее максимально сосредоточить свои
силы,  имеет  перед собой противника разъединенного и расколотого, физически
и  морально  разобщенного.  Стратегическое  положение  правительства поэтому
особенно   усилилось.   Ловко   используя   свои  преимущества,  пренебрегая
жизненными   интересами   народа  и  продолжая  подавлять  миллионные  массы
неграмотных  крестьян,  самодержавие ведет против интеллигенции непримиримую
и  беспощадную войну. Двадцать пять лет длится эта война, принимая все новые
формы и становясь все более жестокой и отчаянной.
     В  последующих  главах  я хочу показать подлинный характер происходящей
ныне  борьбы и той стадии, которой она достигла. Затем мы попытаемся уяснить
вероятные последствия этой схватки.


                                Часть вторая

ЗЛОВЕЩИЕ МЕСТА


                                  Глава X

НОЧНОЙ ОБЫСК

     Ночной  Петербург в 1875 году. Часы только что пробили два. Город спит,
объятый   глубокой   тишиной.   Широкие   пустые  улицы,  тускло  освещенные
мерцающими  газовыми фонарями, тянутся прямыми рядами, как развернутый строй
солдат,   и   словно  отдыхают  после  суетни  и  треволнений  дня.  Исчезли
бесчисленные  пролетки,  запряженные маленькими лошадьми, которые составляют
столь  своеобразную  черту  большого  города,  превращая  опустевшие  теперь
проспекты  в  нескончаемый поток колес, конских крупов и человеческих голов;
редкие  извозчики,  еще не покинувшие стоянки, тщетно ожидая седоков, крепко
уснули  в  своих дрожках. Дворники больших домов, не отпирая больше гостям и
уже  не  занятые  слежкой  за подозрительными личностями, спят в подворотнях
сном  праведников,  и  одинокому  прохожему глухой стук собственных шагов на
гранитных  плитах  напоминает  о  позднем часе. На углу Литейной и Бассейной
стоит  на посту городовой. Его обязанность - блюсти порядок в своем околотке
и,  обходя  его дозором, быть начеку; и, когда он прислоняется к стене дома,
с   фуражкой,   глубоко  надвинутой  на  глаза,  самый  строгий  околоточный
надзиратель,  взглянув  на  него,  не догадается, погрузился ли он в забытье
или  сомкнул лишь глаза, чтобы поразмыслить о злобе мирской и лучшем способе
раскрыть  козни  нарушителей  порядка. Малый без сожаления может предаваться
своим  одиноким  думам.  Ночной покой обуздал на время страсти, вожделения и
борьбу  в  окружающем  его  человеческом  муравейнике. Петербург спит первым
сном, и все спокойно.
     Но  что  за  странная  компания  таинственно  и  бесшумно появляется из
подъезда  большого здания возле висячего моста над глубоким, темным каналом?
Люди  выходят  цепочкой,  пока  на  улице  не  собралось человек пятнадцать.
Повинуясь   произнесенной  вполголоса  команде,  встали  в  строй  и  быстро
заскользили  по  безлюдным  улицам. Часть из них в штатском, другие в форме.
Если  бы  штатские  шли  в  центре,  не  было  бы сомнения о характере этого
кортежа,  но  они  идут впереди, ведя остальных за собой, и военные замыкают
шествие.
     Когда  отряд  подходит  к Литейной, топот ног и звон оружия явно пугают
всех,  кто  их  слышит. Задремавший было городовой вдруг вздрагивает, быстро
поправляет  фуражку,  встает  во  фронт  и  отдает  честь начальнику отряда,
однако  последний  не  удостаивает  его ответом. Извозчик, проснувшись, трет
глаза  и  со страхом глядит на зловещее видение. Запоздалый прохожий, увидев
ночной  отряд,  поспешно  заворачивает в переулок и выжидает там, пока отряд
не  пройдет  мимо;  затем,  выйдя из своего укрытия, следит за ним взглядом,
спрашивая   себя,   куда  он  направляется,  и,  быть  может,  сожалея,  что