поднималась  все выше и, наконец,  передо мною  предстала закованная в броню
высокая фигура.
     --  Меня  звали  Аларих,  --  произнесла она,  в  знак  предостережения
поднимая правую руку,  -- однажды я осадил Рим и  умер тотчас же. Больше  не
смею сказать. Берегись, Атгила! -- и он исчез в волнах.
     Я  вскочил,  испуганный  сном  и громким, дребезжащим  звуком над  моей
головой.  Уже было  светло. Я взглянул на лук, висевший на  стене, и увидел,
что тугая тетива его лопнула, и концы ее медленно раскачивались из стороны в
сторону.
     -- Это очень дурная примета, -- с ужасом прошептал Хелхаль.
     -- Я подумал тоже самое и приказал отступить.
     ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ
     Аттила замолчал.
     -- Сила  чудесного меча, -- начал он снова, -- сказалась больше всего в
моей неуязвимости. И с той минуты,  как это оружие очутилось в моей  руке, в
сердце моем умерло всякое  чувство:  ни страх, ни сострадание, ни даже  гнев
незнакомы мне с тех пор.
     -- Правда. Ты подобен  мертвецу среди людей. На твоих губах  никогда не
мелькает  улыбка.  Мне  кажется,  даже женщины не  в силах  возбудить  твоей
страсти.
     -- Нет, ты ошибаешься,  я  люблю красивых женщин.  Должен же  я  хоть в
чем-нибудь искать забвения. Давно, еще мальчиком, отказался я от вина и меда
и  всяких напитков, кроме  воды,  так  поразил  меня пример  брата,  однажды
выпившего не в меру  и разболтавшего свою  тайну. Победы, слава, могущество,
золото  -- уже не опьяняют меня; конечно, они мне необходимы, как воздух для
жизни, но  я не увлекаюсь ими  больше.  Мне остается одно -- женщины!  Но от
моих союзов  с  германками  для меня  мало радости! --  он замолчал и мрачно
задумался.
     -- Эллак -- благородная душа! -- сказал Хелхаль.
     -- Он мечтатель, -- с  досадой отвечал отец, -- неженка! Он унаследовал
эти качестве  от своей матери, дочери  Амалунга. А его жалость? Он  хотел бы
обезоружить всех  врагов своих великодушием! Великодушие  к  Византии! К  ее
презренному императору! Сын готки любит  готов больше,  чем гуннов! Мне даже
кажется, -- угрюмо прибавил он, -- что он  и  меня ненавидит за то,  что  я,
гунн, осмелился быть его отцом! Амальгильда убаюкивала его  готскими песнями
и сказками до тех пор, пока мне это наскучило, и она... внезапно умерла.
     -- Я был при этом,  -- сказал Хелхаль, -- ты  запретил  ей петь ребенку
по-готски. Она была уже больна и просила тебя позволить  ей допеть песню  до
конца. И ты со злобой толкнул  ее ногой, и она тут же  испустила  дух. Эллак
стоял рядом и все видел. Может ли он любить тебя?
     --  Он  должен  меня  бояться! И  не надеяться  быть  моим наследником,
калека! Он даже не может сражаться.
     --  Правой рукою. Левою  он бьется  превосходно,  как ты сам знаешь. Он
одержал ею победы не раз уже с тех пор, как спасая твою жизнь дал раздробить
свою  правую  руку.  Это  было  под  Орлеаном.  Он  защищал  твою голову  от
громадного камня, сброшенного римлянами со стены, и принял удар на себя.
     --  Камень и  без того не убил бы меня,  как  не могли меня убить  тучи
стрел и копий на Каталаунской равнине. Ты ведь знаешь теперь, я сказал тебе,
какая  смерть  ожидает  меня. Но и от  Эрнака,  моего красавца, я не многого
ожидаю, несмотря на мою нежную к нему любовь.
     -- Ты испортил его этой любовью. Для  Эллака ненависть отца была лучшим
воспитанием. А Дженгизиц?
     -- Что и говорить о нем! Он твой любимец, старик! Настоящий гунн!
     -- Да! Он первый стрелок и наездник нашего народа!
     --  Правда, правда! Он  мальчик  хоть  куда, --  с  отеческою гордостью
сказал Аттила,  -- но  его мать! Как она была  безобразна! -- прибавил  он с
кислой гримасой.
     -- Но зато  она происходила из  нашего  древнейшего  царского рода,  --
возразил Хелхаль, -- еще более древнего, чем твой род.
     -- Потому-то отец  мой Мунчук и велел мне взять ее  в жены. Но от этого
она не стала приятнее, и Дженгизиц весь пошел в нее! Он еще безобразнее, чем
его отец  и  мать  вместе. И  хотя он совершенная  противоположность слабому
Эллаку, он все-таки не годится для того, чтобы управлять миром. Одной меткой
стрельбы  по  ласточкам  и искусного  наездничества  для этого  мало.  Эрнак
достойнее их всех!
     -- Господин!  -- вскричал Хелхаль.  -- Неужели  же  ты  хочешь  сделать
избалованного пятнадцатилетнего мальчика повелителем целого царства?
     Но нежный отец,  не обращая  внимания  на слова  Хелхаля,  погрузился в
приятные воспоминания.
     -- А мать его! Она была моей любимицей! Она одна из  всех женщин, кроме
гуннок,  не боялась моих объятий и любила меня. Моя Либусса! Дочь одного  из
вождей  склабов, она однажды явилась ко мне  в лагерь и, бросившись  к  моим
ногам,  призналась,  что  ее привлекла  ко  мне  слава моего  имени  и  что,
возгоревшись любовью к сильнейшему и храбрейшему из людей, она решилась  или
стать  моей  женою, или пасть под моим  кинжалом. Она одна  только  искренно
любила  меня,  моя  красавица  Либусса!  И  она умерла,  подарив  мне  моего
Эрнака...
     -- Господин, но ты ведь не сделаешь этого ребенка...
     --  Нет,  -- услыхав намек старика, отвечал Аттила,  -- я не сделаю его
властителем  мира,  потому  что мне  предсказано, что  Эрнак переживет  меня
только на день...
     -- Как? -- с испугом вскричал Хелхаль.
     --  Да, таково  жестокое  предсказание.  Но  утешься.  Есть  и  другое,
возвестившее   мне   нечто   великое.   Слушай.   Фессалийский  прорицатель,
предсказавший  мне  смерть в объятиях женщины, в  то же время сказал, что от
белокурой красавицы, подобной которой я еще никогда не видал, у меня родится
сын, наследующий всю мою славу и  величие, и под власть которого попадут все
народы земные. С той поры я жажду встретить эту красавицу...
     -- И ты веришь льстивому прорицателю?
     -- Я убедился в  справедливости  его слов. Ты  знаешь, что по  древнему
гуннскому  преданию,  только  тот  прорицатель  говорит  правду,  на  печени
которого есть  маленькая  звездочка  из  белых  полосок. Поэтому  по  смерти
прорицателя у  него вырезают печень  и  осматривают ее. Но я не  мог  ждать,
когда он сам  умрет, и потому приказал его убить.  Белую звездочку  нашли, и
это уничтожает  всякие сомнения... Ну, старик, теперь я пойду. Уже поздно. Я
лягу  спать  и, быть может, во  сне увижу ту,  от которой родится повелитель
мира!
     ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ
     На  следующее утро обоим  посольствам возвестили, что царь примет их  в
шестом часу дня.