станешь ты рыбу есть...
     - Вон  Данилыча  порадуй,  -  ответил  Петр,  - ему ныне праздник. Вели
повару к обеду изжарить.
     Рябов вышел, Петр крикнул ему вслед:
     - Ты  пошто  своего  парня  таишь?  Веди его к царевичу, все веселее им
двоим...
     Кормщик не ответил - вроде как не услышал.
     - Трудно царевичу играть, - произнес Меншиков, - не так здоров нынче.
     Петр, тараща глаза, спросил недобрым голосом:
     - Ты откудова знаешь - здоров, не здоров? Лекарь?
     Но тотчас же смягчился и велел:
     - Иди смотри, чтобы порядочен был стол...


2. МЕЖДУ ДЕЛОМ

     После  обеда, за которым пили здоровье славнейшего господина Меншикова,
на  флагманском  корабле,  в  адмиральской  каюте,  надолго засели за кружки
гретого  пива с коньяком и кайенским перцем. Густо задымили трубки, сразу же
завелся  спор,  все  спокойно  здесь  расположившиеся  понимали, что нескоро
удастся  еще  так  посидеть  и  побеседовать,  как  ныне  ради  дня рождения
господина  Меншикова.  И  Петр был спокоен, в ровном, насмешливо-добродушном
расположении духа прогуливался по каюте и сипловато говорил:
     - Я  нимало не хулю алхимиста, ищущего превращать металлы в золото, алы
механика,  старающегося  сыскать вечное движение, для того, судари мои, что,
изыскивая   столь   небывалое  и  чрезвычайное,  сии  ученые  мужи  внезапно
изобретают  многие  побочные,  но  изрядно  полезные вещи. И потому, господа
консилиум,  не  суйте вы ваши носы длинные в занятия ученых, не мешайтесь не
в  свое  дело своими ремарками, но всяко поощряйте таких людей, ибо истинные
безумцы противное сему чинят, называя упражнения ученых мужей бреднями...
     - Да я, мин гер... - начал было Меншиков.
     - Об  тебе  речь  особая,  монаший  заступник! - с тем же добродушием в
голосе  перебил  Петр.  - Ты что давеча про них говорил, про монасей-то, что
они,  вишь,  больно  прижаты  ныне  и в нищете животы свои влекут. Ты, душа,
запомни  накрепко:  монастырские  с  деревень доходы надлежит употреблять на
богоугодные  дела  и  для  государства, а не на тунеядцев. Старцу потребно в
молитве  пропитание  да  одежда,  а  монаси  наши  вот как зажирели. Врата к
небеси - вера, пост и молитва, и я...
     Он  помедлил,  взглянул  в упор на Меншикова и раздельно, с насмешливой
силой произнес:
     - И  я,  Александр  Данилович,  прости на том, очищу монасям путь к раю
хлебом  и  водою, а не стерлядями да винами. Да не даст пастырь богу ответа,
что худо за заблудшими овцами смотрел!
     Сильвестр  Петрович, издали поглядывая на царя, думал: "Недавно, еще на
Переяславле,  да  в Архангельске, когда спускали там на воду первую для него
яхту,  был  он  совсем юношей, длинноруким, голенастым мальчиком, а ныне муж
многоопытный, проживший годы многотрудной жизни".
     Он наклонился к Апраксину, сказал ему шепотом:
     - Сколь  быстро  протекло  время  с дней нашей юности, Федор Матвеевич.
Гляжу на самого себя, и не верится...
     Апраксин лениво усмехнулся:
     - Фабула  наизнатнейшая  -  беседовать  о  днях  невозвратимо убежавшей
юности. Пользы мало, а все думается...
     Он  придвинулся  к  Сильвестру  Петровичу  ближе,  взял  его за локоть,
заговорил тихо:
     - Труды  наши  первые  помнишь  ли?  Переяславль-Залесский,  приезды  в
Архангельск,  удивление  на  те  силы,  что  увидели  мы в двинянах-поморах;
помнишь  ли,  как строили на Вавчуге и в Соломбале корабли? Сколь тяжко было
самим нам - неумелым, сколь трудно, да, вишь, справились...
     - Не нами сделано! - поправил Иевлев. - Народом.
     - И мы, я чай, народ, Сильвестр...
     - Нам легче.
     - Что-то  по  тебе  не  вижу,  чтобы  так  легко было! - смеясь ответил
Апраксин.  - Едва ноги таскаешь... Нет, друг мой добрый, авось по прошествии
времени  и нас помянут, не даром мы с тобой хлеб ели. Мысли твои ведаю: куда
как  много  людей  мрет,  куда  как  тяжко  дело  наше делать. Вот и нынче -
выходим  в поход на соединение с Шереметевым и Репниным. Многие ли останутся
живыми  после  похода?  Но как же быть? Не доделать начатое? Думай, господин
шаутбенахт:  ужели  баталия  на  Двине  и  спасение флота лишь само для себя
сделано?  Нет, то, что под стенами Новодвинской цитадели начато, - к Балтике
идет...
     Иевлев молчал.
     - Близок  час,  когда  увидим  мы штандарт четырех морей. Близко время,
когда вернем мы себе все наше. А что тяжко, то как же быть? Как?
     Петр  подошел  поближе,  взял  обоих  за уши, стукнул головами, спросил
весело:
     - Об чем шепчетесь?
     - Все  об  том  же,  государь!  - ответил Апраксин. - О нашем, что себе
возвернем...
     Петр  вгляделся  в  Федора  Матвеевича,  посмотрел  на Иевлева, сказал,
словно продолжая начатую мысль:
     - Фортуна  скрозь  нас бежит: блажен, иже имается за власы ее. Что Карл
Двенадцатый  запутал  упрямством,  то нам распутать надлежит умом. А как сие
ныне  не  помогает,  то  распутаем силой и оружием, авось с божьей помощью и
ухватим фортуну за власы. Впрочем, все то - аллегории, а вот и дело...
     И  опять  пошел  ходить  по каюте из угла в угол, попыхивая трубочкой и
рассуждая:
     - Из  всего того выводим: шведа бить возможно. Нынче бьем, сражаясь два
против  одного,  скоро  начнем  их  побеждать равным числом, да, пожалуй, не
скоро,  а  нынче  так и делается. Вот в июле разгромили мы шведские флотилии
на  Чудском да на Ладожском озерах, тогда же Шереметев опрокинул Шлиппенбаха
при  мызе  Гуммельсгоф.  Всю пехоту шведскую побил, из шести тысяч едва пять
сотен  спаслось;  все  пушки,  все  знамена  у  нас. Шлиппенбах в превеликой
конфузии   едва   ноги   в   Пернов  унес.  Иевлев  Сильвестр,  славный  наш
контрадмирал,  эскадру  брата нашего Карла под стенами крепости Новодвинской
тож разбил наголову...
     Дверь  каюты  широко  растворилась.  В мокром плаще, в низко надвинутой
треуголке,  в  облепленных грязью ботфортах вошел незнакомый офицер, поискал
глазами  царя,  поклонился  старым  обычаем  -  низко,  с  трудом расстегнул
негнущимися  пальцами  сумку,  достал  письмо. Петр, хмурясь, протянул руку,