- Справляются? - продолжая писать, спросил царь.
     - Ничего, по малости.
     Он  сел,  налил  себе  чарку  водки,  выпил,  закусил.  Петр Алексеевич
дописал письмо, Меншиков рассказал:
     - С  нечаянной  радостью  тебя,  господин  бомбардир.  Гонец прискакал,
нынче полковник Тыртов близ Кексгольма наголову разбил эскадру Нуммерса...
     Петр открыл рот, погодя крикнул:
     - Врешь!
     - Божиться, что ли?
     - Где гонец-то?
     - А  там,  где  все  они,  черти  пегие:  повалился спать. Суда Тыртова
сцепились  на  абордаж с парусниками, два шведских корабля сожгли, два взяли
в плен. Шведы, не дождавшись помощи - сикурсу, ушли из Ладоги.
     Меншиков взял руками кусок бараньего бока, стал обгладывать.
     - Далее говори! - крикнул Петр. - Что далее было?
     - Виктория   была.   Пора,   государь,  привыкать!  -  чавкая,  ответил
Александр   Данилыч.   -  Человек  триста  шведов  побито,  пять  судов  они
потеряли...  Тыртова  жалко  -  убили, дьяволы, картечью насмерть... Ништо -
поквитаемся,  все  помянем.  Мне  Тыртов, покойник, дружком добрым был, я за
него душу вытрясу из них...
     Он вытер руки, поднялся:
     - Собираться  выходить,  что  ли?  Не  рано.  Велю паруса вздымать, как
скажешь?
     - Бей алярм!
     Меншиков вышел, барабаны ударили "поход".
     Перед вечернею зарею наконец задул попутный ветер.
     Петр  был  на  берегу,  провожал  царевича. Алексей стоял возле кареты,
наклонив  голову,  прижав  руки  локтями к бокам, очень бледный. Губы у него
вздрагивали - вот-вот заплачет.
     - Вам   следует   поклониться   вашему   батюшке,  его  миропомазанному
величеству! - сладко сказал Нейгебауер.
     - Ты, Алешка... - начал было Петр и замолчал.
     Царевич  быстро вскинул на отца большие, глубокие, затравленные глаза и
вновь потупился.
     Петр  Алексеевич  шагнул  к  сыну,  взял  его за плечи своими сильными,
большими  ладонями,  наклонился  и  неудобно  прижал  мальчика  к  себе. Тот
коротко  задышал,  всхлипнул, приник к отцу, пахнущему смолою, табаком. Петр
ласково  и  крепко поцеловал сына в бледную щеку, потрепал по мягким волосам
и заговорил, наклонившись, тихо, так, чтобы никто не слышал:
     - Ты,   Алешка...  ничего...  погодишь,  побольше  вырастешь,  тогда  и
пойдешь  со  мною  в  поход.  Ныне-то  тебе трудновато, хиленький ты у меня,
тяжко, поди. А с прошествием времени...
     Алексей   всхлипнул,   заплакал,   Петр   от  него  отступился,  сказал
Нейгебауеру:
     - Что он у тебя всегда ревет... Забирай... Поезжайте...
     И,  не  оглянувшись  более  на  карету,  пошел  к  "Святому  Духу", где
выбритый   до  синевы  Памбург,  стоя  на  шканцах,  ломаным  языком  кричал
приличные истинному моряку соленые слова...
     - Сниматься, мин гер? - спросил Меншиков.
     - С богом! - ответил Петр.
     И,  повернувшись спиною к берегу, по которому, увязая в песке, тащилась
карета-берлин,   Петр   внимательным   и   угрюмым  взором  стал  оглядывать
работающих  на  фрегате  матросов, просторное, широкое озеро, быстро бегущие
тучи.  За  фрегатами  двинулась  флотилия  лодок  под  холщевыми и рогожными
парусами, там слышались песни, какие-то веселые выкрики, треск барабана...
     Но далеко уйти не удалось.
     Ветер  к  ночи  упал, потом переменился. Возле Поворотного острова Петр
приказал  возвращаться  на  ночевку  в  Повенец.  Солдаты  и матросы жгли на
берегу  костры,  пили  какую-то  хмельную  брагу, рассказывали сказки. Петр,
один,  неслышно  подсаживался  к  людям,  пощипывая  усы,  покуривая трубку,
хмурился.  Народ,  заметив  царя, замолкал, Петр шел дальше, гневно и горько
понимая,  что его боятся. За ним - невдалеке - тенью бродил Меншиков, иногда
уговаривал пойти поспать, потом опять пропадал во тьме.
     На  фрегате в кают-компании сидели Памбург, Варлан и Крюйс, пили черный
кофе  из  маленьких  каменных чашек, курили трубки, оживленно болтали. Когда
Петр вернулся, они поднялись, переглянулись, стали пятиться к дверям.
     - Куда? - спросил царь.
     - Пожалуй,   время   спать,   -   ответил   Корнелий   Иванович.  -  Мы
предполагаем, что ваше величество...
     - Я сам выгоню, когда захочу! - крикнул Петр. - Сам! Сам!
     Голос  его  сорвался, он грохнул кулачищем по столу, приказал убираться
к  черту  и  долго  сидел  один, тупо глядя на пламя свечи и прислушиваясь к
поскрипыванию фрегата у причала...
     А  утром  на  шканцах он был угрюмо-спокоен, смотрел вдаль, вдыхал всей
грудью  холодный  и  сырой  воздух  Онеги  и  молчал,  сосредоточенно что-то
обдумывая.
     Когда  суда плыли по Свири, Петр часто приказывал остановиться, съезжал
на   берег,  широкими  шагами  ходил  по  прибрежным  лесам,  наведывался  в
деревеньки,  толковал с мужиками. Больше всего времени проводил он в дубовых
рощах  -  с Иевлевым и корабельными мастерами Иваном Кононовичем и Кочневым.
Сам  обмерял  стволы,  считал  деревья,  прикидывал способы, коими следовало
охранять  корабельные леса от воров-порубщиков. Возвращаясь в шлюпке-верейке
на фрегат, говорил Сильвестру Петровичу:
     - Прикажу  на  каждые  пять  верст  виселицы  ставить,  тогда,  я  чай,
подумают,  прежде чем за топор браться. И воров удавленных чтобы не снимали,
пока воронье не расклюет сию падаль. Будут качаться ради страха божья...
     Иевлев  с корабельными мастерами молчали. Дул осенний ветер, гнал серую
волну  по  Свири.  Шумели  бесконечные,  в  желтеющей  листве,  густые леса.
Мужичок  в  посконной рубахе, лысый, в лаптишках, стоял на берегу, удивленно
смотрел на царскую флотилию - на корабли, лодки, струги, кочи...
     На  флагманском  фрегате пальнули из погонной пушки - идти дальше. Петр
ушел в свою каюту, Иван Кононович вздохнул, сказал Иевлеву негромко:
     - И  что  это,  батюшка Сильвестр Петрович, все мы виселицами стращаем?
Ну  срубил  мужичок  по  недомыслию  дуб,  так  ведь  дуб - он дуб и есть, а
человек-то  -  божья душа? Ах ты, господи, сколь вешать будем, сколь рубить,
да пытать...
     Речной  ветер высек из его глаз стариковскую слезу, он снял ее пальцем,
удивился:
     - Скажи пожалуйста: на пять верст виселицу. Ох, много...
     Сильвестр  Петрович молчал: он научился теперь молчать подолгу, упорно,