угрюмо и спокойно...


                                             Покажи на деле, что ты русский.

                                                                     Суворов


                                    Чтоб истребил господь нечистый этот дух
                                    Пустого, рабского, слепого подражанья...

                                                                   Грибоедов


ГЛАВА ДЕВЯТАЯ


1. ОРЕШЕК

     В   сентябре   месяце   армии   Петра,   Шереметева  и  Репнина  начали
сосредоточиваться   на  известняковых  берегах  Назии  -  короткой  речушки,
впадающей  в Ладожское озеро. Войска подтягивались медленно, несмотря на то,
что  делали  в  сутки  тридцативерстные  переходы. Дороги, размытые осенними
дождями, были труднопроходимы, люди устали, пушки застревали в грязи.
     Наконец  собран  был  военный  совет,  после  которого войска совершили
быстрый переход к крепости Нотебург.
     Под  низко  плывущими темными тучами косые лучи багряного предвечернего
солнца  освещали  островерхие  свинцовые  кровли  крепостных  зданий,  серые
девятисаженной  высоты  стены  с  зубцами, башни по углам крепости, холодные
воды Невы.
     Солдаты,   роя  апроши  и  редуты,  подтаскивая  пушки,  поднося  ядра,
невесело переговаривались:
     - Башни-то, башни. Сажен по двенадцать высотою - не менее.
     - Им оттудова мы все как на ладошке...
     - Зачнет смолою поливать - почешешься...
     - И  камень  крепкой!  Подновили  фортецию  свою.  Видать, нашего брата
поприветят...
     - Одно слово - Орешек! Ну-кось, раскуси, спробуй!
     - Покряхтим тут...
     - И  как  его,  беса,  брать?  У нас вроде бы и лестниц таких штурмовых
нету - длинных-то...
     В   шатре  у  Петра  тоже  было  невесело:  охотники  из  преображенцев
разведали,  что  правый  берег Невы сильно укреплен, попасть туда со стороны
озера  немыслимо  -  увязнешь  в  болотах  и пропадешь вовсе. Стало известно
также,  что  в  крепости достаточно продовольствия для длительной осады, что
там  много  хорошо обученных артиллеристов, вдосталь пороху, ядер, мушкетов,
ружей  и  всякого  иного  воинского  припасу.  О  командире  Нотебурга  было
известно,  что  он  крепко зол на русских, храбр, поклялся флага не спускать
до последнего и о том отписал королю Карлу XII...
     Петр  слушал  разведчиков,  стиснув  ладони  коленями,  пригнув голову.
Генерал-фельдмаршал  Борис  Петрович  Шереметев,  без  парика,  с шишковатой
плешивой  головой,  в  теплом,  подбитом  мехом камзоле, был рассеян, слушал
охотников  не  слишком  внимательно,  вертел на пальце дорогой с бриллиантом
перстень.  Князь  Репнин,  круглолицый,  румяный,  хлебал  деревянной ложкой
кислое молоко, аппетитно закусывал сухарем.
     Когда  преображенцы,  получив по гривне за вести, ушли, Петр поднялся с
лавки, спросил у Шереметева:
     - Худо, Борис Петрович? Может, и не разгрызть нам сей Орешек?
     Фельдмаршал  взглянул на Петра отечными глазами, подумал, потом ответил
спокойно, совершенно уверенно:
     - С чего же не разгрызть, государь? Управимся.
     Петр сердито напомнил:
     - Ты  и  под Нарвою грозил управиться, однако же преславную получили мы
конфузию...
     Борис Петрович не отрывая глаз смотрел на Петра.
     - Что выпялился?
     Шереметев  вновь  стал  вертеть  перстень  на  пальце.  Грустная улыбка
тронула его большой рот, он вздохнул, покачал головой.
     - Говори! - приказал Петр.
     - И  скажу! - ответил Шереметев сурово. - Отчего же не сказать? Я тебе,
государь, завсегда все говорю, не таюсь...
     Он  помолчал,  собираясь  с  мыслями, потом заговорил своим сипловатым,
приятным, мягким голосом:
     - Ты,  государь, изволил мне Нарву напомнить. Что ж, помню. Горький был
день,  горше на моем веку не изведывал. И срам тот на смертном одре вспомню.
Но  еще  помню  и помнить буду, как на совете и пред твоими царскими очами и
пред  иными генералами я, впоперек изменнику, змию, подсылу герцогу де Кроа,
свою  диспозицию  объявил: блокировать город малою толикою войска, а со всем
большим  войском  идти против брата твоего короля Карла и дать ему сражение,
в  котором  бы  все  наши  войска  соединились. Но диспозиция моя, государь,
уважена  не  была,  ты меня изволил по носу щелкнуть и сказать: "Заврался ты
нынче,  Борис Петрович, сколь опытному в воинском искусстве кавалеру герцогу
перечишь".  А  теперь  ты  и  сам,  государь,  ведаешь, кто прав был - я али
доблестный  кавалер де Кроа. Так не кори же за то, в чем моей вины нету... А
ныне  мы  здесь счастливо обретаемся без подсылов и изменников, ты, да я, да
Аникита  Иванович  князь  Репнин.  И  не  посрамим русского имени, возвернем
древний  наш  Орешек  под  твою  державу,  коли  занадобится  -  и живота не
пощадим...  Трудно  будет?  Потрудимся,  нам ныне не привыкать трудиться, мы
выученики  твои, а у тебя руки в мозолях и сам ты первый на Руси работник...
Так я говорю, Аникита Иванович?
     Репнин ответил издали:
     - Так, господин генерал-фельдмаршал, так, истинно...
     Петр   вынул   из   кармана   большой  красный  фуляр,  громко,  трубно
высморкался,  утер  лицо.  А  когда  собрался  совет и генералы, полковники,
капитаны  сели по лавкам, Петр был тверд, спокоен и говорил со своей обычной
жесткостью:
     - Шведа  мы  зачали  с  богом  бивать.  Биты  заносчивые  сии  армии  в
Лифляндии  господином  достойнейшим  нашим  фельдмаршалом  Шереметевым. Брат
командира  крепости Нотебург, Шлиппенбах, от нашего российского оружия бежал
к  Сагнице  -  за двадцать верст от боя, не помня себя. Сей же Шлиппенбах от