приказал:
     - Огня!
     Меншиков  взял  со  стола подсвечник, посветил. Петр читал долго, рот у
него дернулся, он сильно сжал зубы, потом сказал, проглотив комок в горле:
     - Поздравляю  вас, господа консилиум, с нежданной счастливой викторией:
тринадцатого   августа   Петр  Апраксин  наголову  разбил  войско  шведского
генерала  Кронгиорта  у  реки  Ижоры... Виват господину Апраксину и славному
его отряду!
     Все  поднялись  с  мест,  тесня  друг  друга пошли к большому столу, на
котором  разостлана  была  карта.  Здесь  же,  притулившись  на  лавке, спал
офицер,  привезший  добрую  весть.  По  лицу  спящего  было  видно,  что  он
смертельно  устал.  Меншиков  и  Апраксин держали подсвечники, смотрели, как
шли  русские  войска рекою Невою до Тосно и до Ижорской земли. Царь большим,
вывезенным  еще  из  Голландии  карандашом  выводил  на  карте  стрелы. Одна
уперлась острием в Канцы-Ниеншанц...
     - Ладно ударил! - сказал Головин.
     - Теперь  сюда  все гляди! - велел Петр и карандашом повел кривую линию
-  это  был путь, которым двигался полковник Тыртов, гоня пред собою шведов.
- Вот куда погнал - в Нотебург...
     Он  очертил  большой  круг.  В  круге  были  две  крепости - Нотебург в
Ладожском  устье  Невы,  и Ниеншанц - при слиянии Охты с Невою. Все молчали.
Все было совершенно понятно.
     - С рассветом выходим! - сказал Петр. - Теперь - спать...
     Адмиральская   каюта   опустела.  Петр  задул  лишние  свечи,  окликнул
Апраксина, уходившего последним:
     - Сядь, Федор, посиди...
     Апраксин  опустился  на лавку, взглянул на Петра. Тот все еще стоял над
картою, раздумывал, потом заговорил неторопливо:
     - Жалко  мне  тебя  отпускать,  да  ничего не поделаешь. Шереметев тебя
просит  -  ему  не  даю: корабли надобно строить - множество, а для кораблей
тех верфи. Делай моим именем как надобно, ничего не щади...
     Федор   Матвеевич   слушал   молча,  спокойно  смотрел  своими  умными,
понимающими глазами в глаза Петра.
     - Ничего  не  щади!  - повторил Петр. - Ныне болтают: народишко мрет...
Пусть  болтают,  все  смертны.  А на Балтике быть нам хозяевами, ибо без нее
сколь  много  терпим  разорений  и  убытков,  да и торгуем из рук вон плохо.
Корабли надобны, флот, балтийский флот...
     - Когда повелишь ехать, государь?
     - Нынче же и поезжай!
     - Поеду.
     Он коротко вздохнул, царь дернул его за рукав, утешил:
     - Останется  и  на  твою долю воевать. Долго еще, Федор Матвеевич, не к
завтрему управимся, не на один день работать. Ты - не горюй!
     - Я и то...
     - Ты  у  меня  адмиралтейц-гер,  тебе куда труднее, драться-то попроще,
нежели строить...
     Проводив  Апраксина  до  двери, позвал Меншикова и сел к столу. Данилыч
пришел зевая, в ночных на меху туфлях, заспанный...
     - Я было и спать прилег...
     - Да уж ты своего не упустишь. Чай, выспался?
     Данилыч зевнул, потер щеки ладонями, покряхтел, потянулся:
     - Загонял ты нас, батюшка, мин гер, мочи нет...
     - Вас  загоняешь,  таковы уродились. Вели, либер киндер Алексашка, бить
в  барабаны,  играть  рожечникам,  горнистам,  делать  всему  войску большой
алярм.  Покуда  соберутся  -  рассветет.  Не  умеем  еще  быстро, по-воински
собираться, не научились. Иди, Алексашка, начинай!
     Александр  Данилыч  еще почесался, длинно зевнул, ушел, но почти тотчас
же  в ровном шуме дождя, в осенней беломорской сырости и мзге - запели горны
на  кораблях,  забили барабаны на берегу, где в шатрах дрогли и стыли во сне
солдаты.  На  судах  эскадры  зажглись  условные  огни. Весь лагерь пришел в
движение,  заскрипели немазаные оси подвод, заржали лошади, запылали факелы.
Петр  смотрел  в  окно, удивляясь и радуясь на Меншикова: умеет дело делать,
быстр словно молния, орел-мужик!
     Под   звуки   горнов,   под  барабанную  дробь  сел  дописывать  письмо
Шереметеву:
     "Изволь,  ваша  милость,  немедленно быть сам неотложно к нам в Ладогу:
зело  нужно,  и  без  того  инако  быть  и  не  может;  о  прочем  же, как о
прибавочных  войсках,  так  и  артиллерийских  служителях, изволь учинить по
своему рассуждению, чтобы сего богом данного времени не потерять..."
     Продолжая  писать,  он  кликнул  кают-вахтера,  чтобы  тот  позвал  ему
воспитателя  царевича  -  немца  Нейгебауера. Воспитатель пришел сразу же, в
шлафроке, в ватном колпаке, поклонился у двери.
     Петр  писал,  фыркая.  Нейгебауер  долго  ждал,  потом  покашлял.  Петр
обернулся, резко, по-немецки спросил, как себя чувствует царевич.
     - Его высочество рыдает, - ответил немец.
     - С чего бы?
     Немец пожал плечами.
     - Одевать  царевича  и  собираться  в  путь!  -  приказал Петр. - И без
проволочек!
     Нейгебауер опять пожал плечами.
     - Идите!
     Немец  ушел,  пятясь  и  кланяясь.  Петр  запечатал  письмо Шереметеву,
накинул плащ, вышел на ют - смотреть движение войска.


3. ГОСУДАРЕВ ПУТЬ

     Уже светало.
     Огромные  массы солдат, матросов, фузилеров, пушкарей шли через деревню
в  мутном  свете  наступающего  дня,  под  дождем.  То  и  дело застревали в
колдобинах  подводы,  свистели  кнуты, в толпе раздавалось: "разо-ом, дружно
взяли!"  Одна  подвода  проскакивала,  и  тотчас  же  ныряла  другая,  вновь
слышалась  ругань,  и  люди все шли, шли, шли по узкой улочке Нюхчи, никогда
не знавшей такого обилия народу.
     И  на  взгорье,  на  суше  странно  было видеть два фрегата, "Курьер" и
"Святой  Дух",  которые  хоть  и медленно, но все же двигались, словно плыли
среди сотен людей, тянувших канаты, подкладывающих катки и салазки.
     Петр   перекрестился,  вздохнул,  не  оглядываясь  на  свитских,  молча
спустился  по  сходням  -  догонять  армию.  Старухи  и  старики,  детишки и
молодухи  - нюхоцкие староверы смотрели не без страха на быстро шагающего по