Гуммельгофа  в  Пернов бежал. Я для того об сем ныне напоминаю, что стоим мы
под  стенами фортеции Нотебург и непременно должны сию крепость взять и Неву
тем самым в ладожском ее устье очистить. Кто какие имеет по делу мнения?
     Мнений было много.
     Петр   слушал  внимательно,  переглядывался  с  Шереметевым,  Репниным,
Иевлевым,  кивал  головою.  Люди  говорили  толково,  это были обстрелянные,
повоевавшие офицеры.
     Совет  кончился  далеко  за  полночь.  Петр  с  трубкой вышел из шатра,
прислушался к затихшему, уснувшему лагерю. Потом произнес негромко:
     - Сии мужи верностью и заслугами вечные в России монументы!
     - Кто? - живо, из осенней, холодной темноты, спросил Меншиков.
     - Да  уж не ты, либер Сашка! - с усмешкою ответил Петр. - Какой из тебя
монумент?
     Александр  Данилыч  обиделся,  ушел в шатер. Петр ласково его окликнул,
еще покурил, пошел спать.


2. У СТЕН НОТЕБУРГА

     Осень  выдалась  ранняя,  суровая,  часто  шли  холодные дожди с мокрым
снегом, с Ладоги свистел пронизывающий ветер.
     Люди  дрогли,  мокли, болели, умирали. Мертвых едва поспевали хоронить,
на крутом ладожском берегу быстро разрасталось кладбище...
     Над  бивуаками  шумело  крыльями,  зловеще  каркая, воронье, по ночам в
лесах завывали волчьи стаи.
     Сильвестр  Петрович с двумя тысячами матросов и работных людей трудился
на  Ладоге,  снаряжал  лодьи,  которые  должны  были отрезать выход шведам к
морю.  Для  этого лесорубы прорубили от озера к Неве просеку, по ней волоком
передвигали  боевые суда. Огромные новые, крепкие лодьи на Ладоге оснащивали
к  баталии,  плотники  настилали  помосты  на носу и на корме каждого судна,
ставили  щиты  для  стрелков, оружейники и пушкари писали дегтем по настилам
номера  пригнанных  пушек.  Готовые  к  бою  суда, снабженные еще штурмовыми
лестницами,  вытаскивали  воротом на берег, потом люди и лошади впрягались в
пеньковые  лямки  и  волокли  лодьи  к  Неве. Работа шла круглые сутки, Петр
Алексеевич  не  уходил  с  просеки  -  сам  подкладывал катки под лодьи, сам
следил за перевозкой пушек, сам смотрел оружие и пороховые припасы.
     Едва  Сильвестр  Петрович  начал  спускать  свои  суда  в  Неву,  шведы
разведали  русских  и  под  покровом  плотной осенней ночной мглы послали из
крепости  несколько  лодок,  вооруженных  пушками, - бить картечью. С визгом
летело  раскаленное  железо,  изредка слышался крик, стон - погибший солдат,
матрос  или  трудник  падал  в  воду. Во тьме совсем близко переговаривались
шведы, был слышен плеск весел, шведские командные слова.
     Меншиков  тайно  подтащил  к берегу Невы несколько пушек, самые опытные
пушкари долго наводили стволы, потом ударили ядрами.
     Шведы   загалдели,   один   какой-то  завизжал  высоким,  пронзительным
голосом.
     - Вишь,  каков!  -  со  злорадством  сказал  Александр  Данилович. - Не
нравится ему... А ну еще, ребяточки, пирожка им, чертям!
     Шведы ушли.
     Этой  же  ночью  тайно  к  Сильвестру  Петровичу  нехожеными  болотными
тропами  явилось  трое  ладожских  рыбаков. Иевлев принял пришельцев в своем
балагане, вгляделся в лица, обросшие бородами, спросил, что за люди.
     - Люди  русские,  -  сказал тот, что был постарше, - да сидим кое время
под  шведом.  В  том  безвинны  - и отцы наши сидели и деды. Ныне прослышали
кое-чего,  -  деревня  наша  невелика,  сорок три двора, мир собрался, велел
идти поклониться старым обычаем...
     Рыбак  дотронулся рукою до земляного пола балагана, разогнулся, прямо и
остро посмотрел в глаза шаутбенахту русского корабельного флота.
     - Орешек будете промышлять?
     - Будем! - твердо ответил Иевлев.
     - Доброе дело. Воду здешнюю знаете?
     - Узнаем со временем.
     - А  мы  и  ныне  знаем.  И  реку  Неву знаем по всему ее ходу. Небось,
сгодится.  Еще  знаем  крепостцу  Ниеншанц.  Ходим  туда  водою,  почитай до
залива,  по  торговым  делам.  Деревеньку  Усть-Охту знаем, городок торговый
прозванием  Ниен. Еще речку Оха-иоки, Чернавку, мызы Кискена и Вихари, Эйкие
и Макуря, еще Еловый да Березовый острова...
     - Ты  погоди,  отец, - попросил Иевлев. - Садись, да толком побеседуем.
Тебя звать-то как?
     Старого  рыбака  звали  Онуфрием сыном Петровым Худолеевым. Двух других
Степаном  и  Семеном. Не чинясь, сели на рогожи, приняли кружки с горячим на
меду  сбитнем.  Попозже  в  балаган наведался Рябов - тоже присел послушать.
Пришел  и  Меншиков.  Рыбаки  подробно рассказывали нужные вещи - об обороне
шведами  морского устья Невы, о том, что за человек шведский майор Конау, да
комендант  Иоганн,  да  советник  Фризиус,  да  каковы пушки там, да сколько
народу  солдат,  пушкарей,  офицеров.  По словам старика Худолеева выходило,
что  майор  Конау  -  главный  властелин крепости Ниеншанц, великий любитель
охоты  и  загонщиками  держит многих русских мужиков, те мужики все шведские
дела ведают и немалую пользу могут принести русскому лагерю.
     Иевлев кивнул:
     - То умно. Ищи их, Онуфрий Петрович.
     Еще  Худолеев  рассказал, что в Ниене в заключении томятся двое русских
людей,  имена их неизвестны, один - царев слуга - шел будто бы морем к своей
земле,  да  был  перехвачен  шведскими  воинскими  моряками,  другой первому
денщик,  малый  расторопный,  тому назад недели две пытался было бежать, да,
видать, не в добрый час - споймали шведы...
     - Надо освободить! - сказал Меншиков.
     - Без  золота  того  не  сделать,  -  вздохнул Худолеев. - Ребятки наши
хотели, да, вишь, мошна пуста. А швед на золотишко падок...
     Александр  Данилыч  порылся  в кошельке, высыпал на ладонь рейхсталеры,
выбрал три - похуже видом, поистертее - и, отдавая Худолееву, пообещал:
     - Уворуешь  червонцы  -  повешу!  У  меня  суд  скор и строг, шутить не
люблю, на сивую бороду не взгляну...
     Рыбаки обиделись все трое. Младший, Степан, сказал старику:
     - А  ну  его  и  с  золотом,  дядя  Онуфрий.  За сии монеты и беседу не
зачнешь,  а  он еще грозится. Пущай обратно берет... Где кто постарше, царь,
что ли?
     Меншиков засмеялся, хлопнул Худолеева по плечу, произнес примиряюще:
     - Полно  тебе,  дядечка!  Говори  толком,  сколько денег давать? Мне на
дело не жалко, я порядок люблю, понял ли?