только  продолжать  свой путь и найти наилучшее применение своему мастерству
рисовальщика  и  писца.  А  через  год  он сможет вернуться в монастырь, ибо
такова  была  последняя  воля  его  отца.  Сначала  монастырское воспитание,
потом,  когда ему исполнится двадцать лет, год жизни в миру, затем свободный
выбор  между  миром  и монастырем - таков странный путь, намеченный для него
отцом.  Но  как бы там ни было, иного выхода не существовало. И если уж надо
подружиться  с  братом,  то  лучше  подождать  до утра и тогда постучаться к
нему.
     Сколоченная   из   досок   дверь   была  приоткрыта,  но  когда  Аллейн
приблизился  к  ней,  изнутри  донесся  столь громкий гомон голосов и взрывы
грубого  хохота,  что  юноша в нерешительности остановился на пороге. Собрав
все  свое  мужество  и  сказав  себе,  что место это общественное и он имеет
такое  же  право  войти  сюда, как и всякий другой, Аллейн распахнул дверь и
вошел.
     Хотя  этот  осенний  вечер был сравнительно теплым, на широком открытом
очаге  трещала, стреляя искрами, огромная груда дров, причем отдельные клубы
дыма  уходили  в примитивную трубу, но большая часть валила прямо в комнату,
и  дым стоял стеной, так что человек, вошедший снаружи, едва мог продохнуть.
На  очаге  кипел  и  булькал  огромный котел, распространяя вкусный, манящий
запах.   Вокруг  него  сидело  человек  десять  -  двенадцать  самых  разных
возрастов  и сословий. Когда Аллейн вошел, они встретили его такими криками,
что  он  остановился, вглядываясь в них сквозь пелену дыма и недоумевая, что
могла означать столь бурная встреча.
     - Тост!  Тост!  -  вопил какой-то малый грубого вида в рваной куртке. -
Еще раз все выпьем меду или эля за счет последнего гостя!
     - Таков  уж  закон  "Пестрого  кобчика",  -  орал  другой.  - Эй, сюда,
госпожа Элиза! Новый гость пришел, а нет ни глотка для всей компании.
     - Все,  что  прикажете, господа, я подам все, что прикажете, - ответила
хозяйка,  суетливо вбегая в комнату с охапкой кожаных кружек в руках. - Чего
же  вам  подать?  Пива  для  лесных  братьев,  меду  для  певца,  водки  для
жестянщика  и  вина  для  остальных?  Таков  здесь старинный обычай, молодой
господин.  Так  принято в "Пестром кобчике" вот уже много лет, компания пьет
за здоровье последнего гостя. Вы не откажетесь выполнить этот обычай?
     - Что  ж,  добрая госпожа, - отозвался Аллейн, - я бы не нарушил обычая
вашего  дома, но должен признаться: мой кошелек весьма тощ. Если двух пенсов
хватит, я буду очень рад выполнить то, что от меня требуется!
     - Заявлено  прямо  и  сказано  смело, мой неопытный монашек, - проревел
чей-то бас, и на плечо Аллейна легла тяжелая рука.
     Подняв  глаза,  он  увидел  подле  себя  своего недавнего сотоварища по
монастырю, отступника Хордла Джона.
     - Клянусь  колючкой с распятия в Гластонбери! Плохие времена пришли для
Болье,  -  сказал  тот. - Только и было мужчин в их стенах, что ты да я, и в
один  день они избавились от обоих. Я ведь наблюдал за тобой, юноша, и знаю,
что  хоть  лицо  у  тебя и ребячье, а из тебя может выйти настоящий мужчина.
Конечно,  есть  еще аббат. Правда, я недолюбливаю его, а он меня, но кровь у
него  в  жилах  горячая.  И теперь среди оставшихся он единственный мужчина.
Прочие, что это такое?
     - Праведные люди, - ответил Аллейн строго.
     - Праведные  люди?  Праведные  кочерыжки!  Праведные  стручки  бобовые!
Какое  у  них дело? Только прозябать, да жрать, да жиреть. Если это называть
праведностью,  так  и  кабаны  в  этом лесу годятся для святцев! Ты думаешь,
ради  такой  жизни  даны  мне  крепкие  руки  да широкие плечи или тебе твоя
голова?  В  мире  есть  немало  работенки, а сидя за каменными стенами ее не
сделаешь.
     - Зачем же ты тогда пошел к монахам? - спросил Аллейн.
     - Вот  честный  вопрос,  и  на  него я дам честный ответ. Я пошел к ним
потому,  что  Мэри  Олспей  из Болдера вышла за горбуна Томаса из Рингвуда и
бросила  некоего  Джона  из  Хордла за то, что он кутила и бродяга, и нельзя
надеяться,  что  он  будет  хорошим супругом. Вот почему я, любя ее и будучи
человеком  горячим, удалился от мира; и вот почему, обдумав все на досуге, я
рад,  что  опять  вернулся  в этот мир. Горе тому дню, когда я сменил куртку
йомена на белую рясу монаха.
     Пока  он говорил, снова вошла хозяйка, неся большой поднос с кружками и
флягами,  наполненными  до  краев  коричневым  элем  и  рубиновым  вином. За
хозяйкой   следовала   служанка  с  высокой  стопкой  деревянных  тарелок  и
деревянными ложками, которые стала раздавать присутствующим.
     Двое  из  них, одетые в полинявшие от непогоды куртки лесников, сняли с
очага  большой  котел,  а  третий, вооружившись огромным оловянным черпаком,
положил  каждому  порцию  нарезанного ломтиками мяса, от которого валил пар.
Взяв  свою  долю  и  кружку с элем, Аллейн удалился в угол и сел на стоявшие
там  козлы;  тут  он  мог спокойно поужинать, наблюдая эту странную трапезу,
столь  непохожую  на  те  трапезы, к которым он привык в монастыре и которые
совершались  в  безмолвии  и строгом благочинии. Помещение скорее напоминало
конюшню.  На  низком,  закопченном и почерневшем потолке он увидел несколько
квадратных  люков с дверцами, к ним вели грубо сколоченные лестницы. В стены
из  неотесанных  и  некрашеных  досок  были  местами  в  беспорядке натыканы
большие  деревянные  гвозди,  и  на  них висели верхняя одежда, сумы, кнуты,
уздечки  и седла. Вверху, над очагом, было прибито шесть или семь деревянных
щитов   с   намалеванными   на  них  различными  гербами.  Грязь  и  копоть,
покрывавшие  их  не в одинаковой мере, свидетельствовали о том, что повешены
они  в разное время. Никакой мебели Аллейн не заметил, кроме одного длинного
кухонного  стола  и  полок  с  грубой  глиняной  посудой, а также нескольких
деревянных  скамей  и  козел,  чьи ножки глубоко ушли в мягкий глиняный пол;
освещение,  помимо очага, состояло из трех факелов, воткнутых в подставки на
стенах,  они  мерцали  и  потрескивали, издавая сильный запах смолы. Все это
казалось  воспитаннику  монастыря  новым и странным, но самым интересным был
пестрый  круг  гостей,  сидевших  перед  огнем и поедавших свои порции мяса.
Здесь  находилась  группа  скромных,  обычных  путников,  каких в ту ночь вы
встретили  бы в любой гостинице на английской земле от края ее и до края; но
для  Аллейна  они как бы представляли тот неведомый мир, от которого его так
часто  и так строго предостерегали. Однако, на основании того, что он видел,
этот мир не казался ему в конце концов чем-то таким уж дурным.
     Трое-четверо   из   сидевших   у   огня  были,  очевидно,  лесниками  и
объездчиками  -  загорелые  и  бородатые  люди  с  живым,  зорким взглядом и
быстрыми  движениями,  подобными движениям оленей, среди которых проходит их
жизнь.  У  самого  очага  расположился  бродячий  музыкант  средних  лет,  в
выцветшем  платье  из  нориджского  сукна;  камзол  до  того сел, что уже не
сходился  ни у горла, ни на поясе. Лицо у него было обветренное и опухшее, а
водянистые  глаза  навыкате  свидетельствовали  о том, что существование его
протекает  неподалеку  от  кувшина  с  вином. Одной рукой он прижимал к себе