унимаются; как только он отвернется, они снова  принимаются за свое дело. Мы
видели мимоходом, глазами Матона и Манюэля, также  в  шарфе, ораторствующего
на  дворе, Cour des Nourrices. С другой стороны,  жестокий Бийо, в шарфе же,
"в  коротком   пюсовом   камзоле   и  черном   парике,   как   привыкли  его
видеть"27, во  всеуслышание  произносит,  "стоя посреди трупов" в
Аббатстве, короткую, навеки памятную речь, передаваемую различными  словами,
имеющими всегда  один и тот же  смысл: "Достойные  граждане, вы  искореняете
врагов  свободы; вы  исполняете свой  долг.  Благодарная  Коммуна и  Отчизна
желали  бы достойно вознаградить вас, но не  могут из-за недостатка средств.
Всякий  работавший  (travaille)  в  тюрьмах  получит  квитанцию  на  луидор,
уплачиваемый нашим казначеем. Продолжайте свое дело"28.  Законные
власти отошли в  область вчерашнего дня,  тянут в разные стороны; в сущности
нет законной  власти,  всякий  сам  себе голова,  и  все являются  царьками,
воюющими, союзниками или придерживающимися вооруженного нейтралитета, но  не
имеют над собой короля.
     "О вечный позор! - восклицает  Монгайяр.  - Париж смотрел на  это целых
четыре  дня,  как   оглушенный,  и  не  вмешивался!"  Действительно,  крайне
желательно было бы, чтобы Париж вмешался; однако  нет ничего неестественного
и в том, что он стоял так и смотрел, словно оглушенный.  Париж в смертельной
панике, враг и виселицы у его  дверей: у кого хватает мужества бросить вызов
смерти,  тот  находит  полезнее  сделать  это,  сражаясь  с  пруссаками, чем
сражаясь с  убийцами аристократов. Тут могло быть и  негодующее  отвращение,
как у Ролана,  и мрачное одобрение, преднамеренность или нет, как у Марата и
Комитета  спасения; тупое  осуждение или тупое одобрение и, как общая черта,
покорность  необходимости  и  судьбе.  Сыны  тьмы,  "двести или около того",
поднявшиеся из своих  тайников, имеют достаточно времени  сделать свое дело.
Побуждает  ли их лихорадочное  безумство  патриотизма  и безумие страха  или
корыстолюбие  и  плата  в луидор? Нет, не  корыстолюбие,  потому что золотые
часы,  кольца,  деньги убитых аккуратно приносятся в городскую Ратушу самими
убийцами без штанов, которые торгуются потом из-за своего луидора; и Сержан,
надевший на  палец необыкновенно красивый перстень с агатом (искренне считая
"себя  имеющим на  него  право"), получает  прозвище  Agate-Сержан. Но общее
настроение,  как  мы  сказали,  -  тупая  покорность.  Только  тогда,  когда
патриотическая и безумная часть дела кончена за недостатком материала и сыны
мрака, явно стремящиеся  только  к наживе, начинают отнимать днем  на улицах
часы и кошельки и срывать  брошки  с  шеи дамы "на экипировку волонтеров", -
только  тогда  настроение публики  из  тупого  превращается  в  озлобленное,
констебль  поднимает свою палицу и  хорошим  ударом (как  энергичный пастух)
вгоняет  "ход дел" назад,  в старую, установленную колею. Даже Garde  Meuble
было тайно  ограблено  17  сентября,  к новому ужасу  Ролана,  который снова
начинает волноваться и  становится, по  выражению  Сиейеса, veto мошенников,
Ролан - veto des coquins29.
     Такова  была эта  сентябрьская бойня, иначе называемая строгим народным
судом. Таковы  эти  сентябристы  (septembriseurs) -  название,  не  лишенное
некоторого  значения  и  ореола,  хотя  и  ореола  адского  пламени,  сильно
отличающегося от  ореола  наших  героев  Бастилии,  которые  сияли  небесным
светом, что не станет  оспаривать ни один друг свободы; вот к какому обороту
дела  пришли  мы  с  тех  пор!  Число убитых  было, по  данным  исторической
фантазии, "от  двух  до трех  тысяч"  или же "более шести тысяч", потому что
Пельтье  видел  (во сне), как  расстреливали "картечью" даже больных  в доме
умалишенных Бисетр; в конце  концов их было "двенадцать  тысяч" и  несколько
сот,  но  не  более30.  По  цифровым  же  данным  и  по  спискам,
составленным адвокатом Матоном,  число их, включая двести двух  священников,
трех "неизвестных  лиц" и "одного вора, убитого у бернардинцев", составляет,
как указывалось выше, тысячу восемьсот девять человек, не менее     называемого  первого террора. Согласно  подсчетам  французского историка  П.
Карона, в сентябрьские дни 1792 г. в Париже могло быть убито от 1090 до 1395
человек из 2782 заключенных в девяти тюрьмах, где совершались избиения.

     Тысяча  восемьсот девять  человек  лежат  мертвыми;  "двести шестьдесят
трупов    нагромождено    на   самом   Пон-Шанж",   и    среди   них    один
невинный31,  вспоминая  о котором  Робеспьер  будет  впоследствии
"почти плакать". Один, а  не Двое,  о  ты, Неподкупный с зеленым лицом? Если
так,  санкюлотская  Фемида  может  считать  себя  счастливой, ведь  она  так
спешила! В  неясных записях городской Ратуши,  сохранившихся до  наших дней,
читаешь  не без боли в сердце необычные в городских книгах  графы расходов и
выдач: рабочим, занимавшимся очисткой воздуха в тюрьмах, и лицам, заведующим
этими  опасными  работами, столько-то,  в  разных  графах около  700  фунтов
стерлингов. Извозчикам, отвозившим "на Кламарское, Монружское  и Вожирарское
кладбище", - по стольку-то в день  и за подводу; и это тоже записано.  Потом
столько-то   франков    и    су   "на   потребное    количество    негашеной
извести"32.  Подводы  идут  по  улицам,  наполненные  обнаженными
человеческими  телами,  набросанными в беспорядке; торчат отдельные члены  -
вот торчит  бледно-желтая,  окоченевшая рука,  высунувшаяся  из плотной кучи
братских тел  открытой ладонью  к  небу, как бы в молчаливом укоре,  в немой
молитве de profundis: Сжалься над  сынами человеческими! Мерсье, проходя  из
Монружа  "наутро после бойни  по  улице Сен-Жак",  видел это, но  не руку, а
ногу, что  он считает еще многозначительнее,  неизвестно почему. Или то была
нога  человека,  отталкивавшего  от  себя  небо,  устремлявшегося  в  порыве
отчаяния и отвращения, подобно дикому  нырку,  в самые бездны  небытия? Но и
там найдет тебя Его рука, и Его правая рука удержит тебя, - несомненно, ради
твоих хороших, а не дурных  поступков, ради добра, а  не  ради зла! "Я видел
эту ногу,  - говорит Мерсье, - и  узнаю  ее в  великий  день Страшного суда,
когда  Предвечный,   восседая  на   громах,  будет   судить  и  королей,   и
сентябристов"33.
     Естественно и  справедливо,  что такие дела  вызвали  крик невыразимого
ужаса  не  только среди французского дворянства и умеренных,  но  и во  всей
Европе, - крик, продолжающийся и по сей день. Свершилось непоправимое;  дело
это  будет внесено в летописи мира наряду с самыми черными делами и  никогда
не   изгладится   из   них,   ибо  в   человеке,   как  мы   говорили,  есть
трансцендентальности;  он,  бедное   создание,   стоит  всюду  "при  слиянии
бесконечностей",  является тайной для  самого себя  и  для  других,  стоит в
центре  двух  вечностей, трех  неизмеримостей - в  пересечении  первобытного
света с вечным мраком! Итак, совершены были ужаснейшие вещи, особенно людьми
горячего характера, доведенными  до отчаяния.  Сицилийская вечерня и "восемь
тысяч  убитых в два часа" -  факт известный. Даже короли, и не в отчаянии, а
только  в затруднительном положении, сидели дни и годы  (де Ту говорит, даже
семь лет), обдумывая свой план варфоломеевской затеи, а  потом в  надлежащий
момент зазвонил также в одно осеннее воскресенье тот же самый колокол церкви