якобинцы, не одобрявшие потопления14.  Проходя по улицам городов,
они кричат: "Vive  la  Republique!" - и ночуют в  невыразимо  отвратительных
вертепах, набитых до того,  что люди  начинают задыхаться; одного  или двоих
наутро  находят  мертвыми.  Они  измучены дорогой, истерзаны душой  и  могут
только  кричать: "Да  здравствует Республика!",  за  которую  они умирают  в
каком-то ужасном, непонятном кошмаре.
     Около 400 священников,  о которых также упоминается, стоят на якоре "на
рейдах острова Экс"  на протяжении долгих месяцев  и  смотрят на бесплодные,
безлюдные пески Олерона, слушая вечно стонущий прибой. В лохмотьях, грязные,
голодные, ставшие тенью от истощения, они едят свою грязную порцию пальцами,
сидя  на  палубе  кружками  по 12 человек;  они выколачивают свои  зловонные
одежды между  двумя  камнями, задыхаются от ужасных испарений,  запираемые в
трюм на всю ночь по 70 человек в одной каюте, так что "один старый священник
был найден мертвым наутро в молитвенной позе"15. Доколе, Господи!
     Не вечно, нет. Всякая  анархия,  всякое зло, несправедливость по  своей
природе подобны зубам дракона, самоубийственны и не могут длиться.

        "Глава шестая. ЗАВЕРШЕНИЕ ТЕРРОРА"

     Замечательно,  что   со  времени   праздника   Верховного  Существа   и
торжественных  ночей  по  поводу  его,  которые   начинали  надоедать  Бийо,
Робеспьер редко появляется в Комитете общественного  спасения  и  держится в
стороне, как будто чем-то недовольный. Дело  в  том, что внесенный  доклад о
пророчествах старой Катерины  Тео насчет человека, который возродит Францию,
составлен  не совсем в благоприятном для него духе.  В комитете делают  вид,
что усматривают в  тайне Тео  заговор, но отзываются об  этом сатирически, с
непочтительной насмешкой, и не только по отношению к одной  этой старухе, но
и по отношению к самому возродителю Франции. Быть может, тут замешано бойкое
перо Барера. Доклад этот, прочитанный торжественно  гнусавым голосом старого
Бадье из Комитета общественной безопасности,  видимо, оказал свое  действие:
лица  республиканцев скривились  в ужасную усмешку. Разве допустимы подобные
вещи?
     Отметим далее, что среди  заключенных  в  двенадцати  тюрьмах находится
знакомая  нам  синьора Фонтена,  урожденная Кабаррюс,  красивая  Прозерпина,
которой представитель Тальен,  подобно Плутону,  завладел в  Бордо -  не без
последствий для себя! Тальен  уже давно возвратился, отозванный из  Бордо, и
находится  в  самом  плачевном  положении.  Тщетно   тянет  он  громче,  чем
когда-либо, ноту  якобинства, чтобы скрыть  свои  грехи:  якобинцы исключают
его; Робеспьер  дважды  произнес  против него  с трибуны  Конвента  зловещие
слова. А  теперь  его  прекрасная  Кабаррюс, схваченная  по доносу, сидит  в
тюрьме, заподозренная, несмотря  на все его усилия. Запертая в ужасный загон
смерти,  синьора   тайно   пишет   своему   кроваво-мрачному  Тальену  самые
настойчивые просьбы  и заклинания:  "Спаси  меня,  спаси себя!  Разве  ты не
видишь,  что твоя собственная голова  осуждена?  Ты слишком горяч и отважен,
притом же дантонист; тебя не пощадит  клевета. Разве не все вы осуждены, как
в  пещере Полифема;  самый  низкопоклонничающий  раб  из  вас  будет  только
последним  съеден!" Тальен с содроганием чувствует, что  это правда.  Он уже
получил предостережение, и Бурдон получил, и Фрерона ненавидят так же, как и
Барраса: "каждый ощупывает свою голову, держится ли она еще на плечах".
     Между  тем Робеспьер, как мы сказали, редко показывается в  Конвенте  и
никогда  не  показывается  в  комитете; говорит он только в своей якобинской
палате  лордов   среди  своих   телохранителей,  прозванных   Tappe-durs.  B
продолжение этих "сорока дней", так  как у  нас теперь уже конец июля, он не
казал глаз  в комитет и влиял на  его  дела  только через своих  трех пустых
негодяев, поддерживавших страх перед его  именем. Сам же Неподкупный сидит в
стороне или бродит по  пустынным полям, погруженный в глубокую задумчивость;
некоторые замечают, что "белки его глаз  в красных крапинках"16 -
следствие  разлития желчи. Бесконечно жалкая зеленоликая химера, бродящая по
земле в этом июле!  О злосчастная  химера, ведь  и у тебя была жизнь  и было
сердце из  плоти, к  чему привели тебя суровые  боги, как будто  улыбавшиеся
тебе всю дорогу? Не ты ли немного лет назад был обещающим молодым адвокатом,
который  скорее отказался  бы  от  своей  судебной  карьеры  в  Аррасе,  чем
приговорил к смерти хотя одного человека?
     Каковы  могут  быть  его мысли? Его планы,  чтобы покончить с террором?
Никто  этого не знает. Носятся  смутные слухи относительно аграрного закона:
победоносный  санкюлотизм  становится земельным  собственником;  престарелые
солдаты живут в национальных богадельнях  и  госпиталях, в  которые обращены
дворцы Шамбора и Шантильи; мир  куплен победами, трещины замазаны праздником
Etre Supreme  (Верховного  Существа); итак, через  моря  крови  к равенству,
умеренности, трудовому благосостоянию, братству и добродетельной республике.
Благословенный  берег, виднеющийся из  моря аристократической крови! Но  как
пристать   к   нему?  С  последним  валом:  с   валом  крови   развращенного
санкюлотства,  изменников  или  полуизменников,  членов  Конвента,  мятежных
Тальенов,   Бийо,   которым   я  надоел  с   моим   Etre   Supreme;  с  моей
апокалиптической старухой, предметом  насмешек!  Вот  что в голове  у  этого
жалкого Робеспьера, похожего на зеленоликий призрак среди цветущего  июля! О
проектах его носятся  смутные слухи, но, каковы были эти проекты или  идеи в
действительности, этого люди никогда не узнают.
     Поговаривают,  что очищаются новые катакомбы для страшной одновременной
бойни: Конвент будет весь, до последнего человека, перебит генералом Анрио и
компанией;  якобинская  палата  лордов  станет  господствующей,  и Робеспьер
сделается диктатором17.  Правда или нет,  но говорят,  будто  уже
составлен  список, в который удалось заглянуть парикмахеру, когда он завивал
волосы Неподкупного. Каждый спрашивает себя: "Не там ли  и я?" Как  передают
предание  и   анекдотичный   слух,  в   один   жаркий   день  у  Барера  был
достопримечательный холостяцкий обед.  Да,  да,  читатель,  Барер  и  другие
давали обеды, имели "дачи в Клиши" с довольно роскошной обстановкой и вообще
наслаждались жизнью18. Во время обеда, о котором мы говорим, день
был очень жаркий, все гости сняли  свои  камзолы  и оставили  их в гостиной,
после  чего Карно, незаметно проскользнув туда, обыскал карманы Робеспьера и
нашел список сорока и свое собственное имя среди них. Безотлагательно, в тот
же день он объявил за чашей  вина: "Проснитесь, друзья!  Вы, глупые болотные
лягушки, немые с тех пор, как пал жирондизм, даже вы должны теперь заквакать
или умереть. Происходят ночные совещания, таинственные, как  сама смерть, на
которых объясняются знаками и словами. Не  тигр ли Максимилиан крадется там,
молчаливый, как  всегда,  с  зелеными глазами, в  красных пятнах, с выгнутой
спиной   и   ощетинившейся  шерстью?"  Пылкий  Тальен  со  своим  порывистым
темпераментом и смелой речью  готов первый поднять тревогу. Назначьте день и
не откладывайте, иначе будет поздно!
     Но вот, еще до назначенного дня, 8-го термидора, или 24 июля 1794 года,