Между  тем  положение ссыльных в Городишке становилось все нестерпимее.
После  побега  двух  друзей  издевательства  тюремщиков  приняли  еще  более
злобный  характер,  а  надежды  вернуться  к  свободе  и  цивилизации  почти
исчезли.  По  мере  усиления  революционного  брожения  в  стране жестокость
царского  правительства  по  отношению  к  тем,  кто находился в его власти,
приняла  еще  большие размеры. Чтобы устранить дальнейшие попытки к бегству,
был  издан  указ,  что  всякая  такая  попытка  будет  караться  высылкой  в
Восточную Сибирь.
     Но  побеги  все равно совершались. Едва только полиция Городишка, устав
от  собственного  рвения,  несколько  ослабила свою бдительность, как бежали
Лозинский  и  Урсич. Это было отчаянное предприятие, ибо у них было так мало
денег,  что об успехе побега почти нельзя было и думать. Но Лозинский не мог
больше  ждать. Его каждый день могли перевести в другое место в наказание за
то,  что  он  не  смог  отказать  матери  излечить  ее  больного  ребенка, а
несчастному мужу - помочь его лежавшей в лихорадке жене.
     Судьба  не  благоприятствовала беглецам. В пути им пришлось расстаться,
и  после  этого  о Лозинском больше не было известий - он исчез бесследно. О
его  участи  можно  было  лишь гадать. Он шел по лесу пешком и мог сбиться с
пути.  Он  мог  умереть  от  голода или стать добычей волков, которыми кишат
леса в тех краях.
     Урсичу  сначала  больше  повезло.  Так  как  у него не хватило средств,
чтобы  добраться  до  Петербурга,  он  в  Вологде  нанялся простым рабочим и
трудился  там,  пока  не собрал немного денег, чтобы продолжать путешествие.
Но  в  ту минуту, когда он уже входил в вагон поезда, его узнали, арестовали
и впоследствии приговорили к бессрочной ссылке в Якутскую область.
     Когда  он  под  конвоем  солдат вместе с товарищами по несчастью шел по
омытому  слезами сибирскому тракту, то невдалеке от Красноярска увидел вдруг
летевшую  на  всех  парах  почтовую  тройку.  Лицо сидевшего в карете хорошо
одетого  господина  в треугольной шляпе показалось ему знакомым. Он взглянул
на  него  в  упор  и едва мог подавить крик радости, узнав в путешественнике
своего  друга  Тараса!  Да,  это был Тарас, он не мог ошибиться. На этот раз
Тарасу   действительно  удалось  бежать,  и  он  мчался  в  Россию  со  всей
стремительностью, на которую была способна увозившая его тройка.
     В  мгновение  ока  карета пронеслась мимо и исчезла в облаке пыли. Но в
этот  короткий  миг  -  почудилось  ли  Урсичу,  или  это было вправду - ему
показалось,  что  он  поймал  понимающий  взгляд  своего  друга и что на его
энергичном лице промелькнула вспышка сострадания.
     А  Урсич, с сияющим лицом и горящими глазами, поглядел вслед умчавшейся
тройке,  вложив  всю  душу  в  свой  прощальный  взгляд. Как вихрь перед его
мысленным  взором  пронеслись  все  горести, которые воскресило в памяти его
лицо,  и  он,  словно  глядя в пропасть, увидел перед собой мрачное будущее,
ожидающее  его  и товарищей. И, глядя вслед исчезающей тройке, уносившей его
друга,  он  пожелал  счастья  этому  мужественному,  сильному человеку, всем
сердцем надеясь, что он сумеет отомстить за нанесенное ему зло.
     Действительно  ли Тарас узнал Урсича в закованном каторжнике на обочине
дороги,  мы  не  можем  сказать.  Но  мы знаем, что он честно выполнил дело,
безмолвно порученное ему другом.
     В  Петербурге Тарас вступил в революционную партию и в течение трех лет
страстно  боролся  там,  где борьба была всего опаснее. Когда же наконец его
схватили  и приговорили к смертной казни, он мог с гордостью и полным правом
сказать,  что  исполнил  свой долг. Но его не повесили. Приговор был заменен
пожизненным заточением в Петропавловской крепости, и там он погиб.
     Так  по  истечении  пяти  лет  из  маленькой семьи, возникшей в далеком
северном  городке,  остался  в живых, то есть свободным от цепей, всего один
человек.  Это - Старик. Он все еще находится в Городишке, живя без надежды и
без  будущего,  не  желая  даже  покидать это жалкое местечко, в котором так
долго  прожил,  ибо в том состоянии, в какое его привела ссылка, бедняга уже
ни на что не был годен.


x x x

     Моя  повесть  окончена.  Она  отнюдь  не  весела  и  не забавна, но она
правдива.  Я просто попытался воспроизвести реальную картину жизни в ссылке.
Сцены,   описанные  мной,  неизменно  повторяются  в  Сибири  и  в  северных
городках,  обращенных  царизмом в настоящие тюрьмы. Случались и худшие вещи,
чем  те, которые я изобразил. Я рассказал лишь о заурядных случаях, не желая
воспользоваться  правом, данным мне художественной формой, в которую я облек
этот очерк, чтобы сгущать краски ради драматического эффекта.
     Доказать  это  нетрудно  -  стоит  лишь  привести несколько выдержек из
официального   доклада   лица,   которое   никто   не   станет   обвинять  в
преувеличении,    -   генерала   Баранова,   бывшего   ранее   петербургским
градоначальником,  а теперь нижегородского губернатора. В течение некоторого
времени  он был губернатором в Архангельске. Пусть читатель сам увидит между
строк   сухого  документа  слезы,  горе  и  трагедии,  отразившиеся  на  его
страницах.
     Привожу  текст донесения дословно, сохраняя условности слога, принятого
у русских сановников в официальном отчете царскому правительству.
     "Из  опыта прошлых лет и из моих лично наблюдений, - пишет генерал, - я
пришел  к  убеждению,  что  административная ссылка по политическим причинам
гораздо  скорее может еще более испортить и характер и направление человека,
чем   поставить   его   на   истинный  путь  (а  ведь  последнее  официально
признавалось   целью  высылки).  Переход  от  обеспеченной  вполне  жизни  к
существованию,  полному лишений, от жизни в обществе к полнейшему отсутствию
такового,  от  более  или  менее деятельной жизни к вынужденному бездействию
производит   настолько   губительное   влияние,  что  нередко,  особенно  за
последнее  время (заметьте!), стали попадаться между политическими ссыльными
случаи  помешательства,  попытки к самоубийству и даже самоубийства. Все это
является  прямым  результатом  тех  ненормальных  условий,  в которые ставит
развитую  в  умственном отношении личность ссылка. Не было еще случая, чтобы
человек,   заподозренный   в  политической  неблагонадежности  на  основании
действительно  веских данных и сосланный административным порядком, вышел из
нее   примиренным  с  правительством,  отказавшимся  от  своих  заблуждений,
полезным  членом  общества  и  верным  слугой  престола. Зато вообще нередко
случается,  что  человек,  попавший в ссылку вследствие недоразумения (какое
замечательное  признание!) или административной ошибки, уже здесь, на месте,
под  влиянием  частью  личного  озлобления, частью вследствие столкновения с
действительно    противоправительственными    деятелями    и   сам   делался
неблагонадежным   в   политическом   отношении.   В   человеке,   зараженном
антиправительственными   идеями,  ссылка  всей  своей  обстановкой  способна